Хакон ставит ее на ноги лишь тогда, когда они приближаются к конюшням. Ренэйст складывает руки на груди, насмешливо изгибая бровь, пока воин выводит из стойла свою кобылу. Черная, как ночь, с густой гривой и диким норовом, она признает лишь руку своего наездника. Никому, кроме Хакона, так и не удалось приблизиться к непокорному зверю. Конь Ренэйст же, наоборот, ласков и покладист. Часто катает она на его белой спине детей, что еще слишком малы для седла, а те балуют скакуна яблоками, что прячут в рукавах. Остановившись, кобыла косит на нее карим глазом и недовольно фырчит, вздымая копытом снег. С легкостью взлетает Хакон в седло, глядя на возлюбленную с добродушной насмешкой.
– Неужели намерена ты пешком за мной следовать?
– А не ты ли собирался показать мне, кто из нас главный? – парирует Рена. – Если хочешь увести меня прочь – бери к себе в седло. Иначе сбегу, да так резво, что будешь снег глотать.
Ему ничего не остается, кроме как протянуть ей руку. Ренэйст хватается за его ладонь, и рывком мужчина втягивает ее в седло, усаживая перед собой. Конечно, если уж он ее похищает, то надобно уложить деву на живот поперек седла, только нет в этом необходимости.
Кюна будет взволнована, не застав дочь свою в Великом Чертоге среди иных празднующих. Не хочется Ренэйст тревожить материнское сердце, да только если вернется она на пир, то вряд ли сумеет сбежать с него вновь. Все, чего она хочет сейчас – оказаться подальше от всей этой суеты. Как давно не были они с Хаконом вдвоем, принадлежащие только друг другу!
Резвая кобыла встает на дыбы, едва он дергает поводьями, и срывается в ночь.
На окраине Чертога Зимы, вдали от пиршества, тихо. Слышен каждый шаг и вдох, что срывается с губ, клокочущим шариком прокатившись по горлу. Темная борода и кончики волос покрыты инеем, от которого и ресницы слипаются, но это кажется мелочью. Недолго осталось ему мерзнуть; виднеется впереди знакомая дверь, заледеневшие петли которой не сразу поддаются твердой руке. Давит плечом – и та распахивается так неожиданно, что он едва ли не растягивается на пороге во весь свой рост.
Удивленная тишина, воцарившаяся в огромном доме, рассыпается на осколки, когда звучит первый смешок. Они смеются над ним, но смеются беззлобно, да и Витарр давно уже привык к их веселью. Крепкая рука бьет его по плечу, едва он затворяет за собой дверь, и луннорожденному не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто стоит за его спиной.
– Жаль, что не упал ты, как в прошлый раз. Вот потеха была.
– А тебе лишь бы потешиться, Ярополк.
Сын Солнца смеется, щурит зеленые глаза, от уголков которых разбегаются лучики морщин.
– Слишком часто ты улыбаешься, Ярополк, – винит его Витарр, – слишком громко смеешься.
Но в груди мужчины сияет южное пламя, которое не так просто остудить. Бо́льшую часть жизни провел он в объятиях северных холодов, да так и не позабыл края, где был рожден. Говорит, им родная земля сил придает, на ней такие чудеса творить могут, что мрачным детям севера и не приснится никогда.
Витарр не помнит, когда в последний раз видел сны. Кажется, что просто закрывает глаза, а когда открывает – вновь чувствует себя таким же уставшим, как и прежде. Сновидения его, как и покой, ныне надежно сокрыты подо льдом Зеркала Вар.
– Не всем же ходить такими понурыми, как ты, – мужчина легко пожимает плечами. – Кто-то должен любить жизнь. И не нужно говорить, что у меня больше поводов для этого. Я раб, и никогда не вернусь на свою родину. Я умру, прах мой развеют над льдистыми фьордами, а дети моих детей так и будут рабами. Они забудут наших богов и никогда не увидят свет Солнца. Это ли легче? Однако каждый из нас сам выбирает, за что ему любить свою жизнь, какой бы она ни была, и я свой выбор сделал.
Слова Ярополка заставляют его почувствовать себя пристыженным. Витарр хмурится, жмет губы и отводит взгляд в сторону, не зная, что сказать. Как объяснить другу, что, несмотря на рабство, он обладает куда бо́льшей свободой? Его, второго сына великого конунга, травят, как собаку, не пускают на порог и гонят со двора, словно прокаженного. Давит на плечи преступление, которого он не совершал, а злые языки шепчут ему вслед «братоубийца». Если бы ему дали выбор, Витарр предпочел бы рабство такой свободе.
Ярополк мягко сжимает ладонью его плечо, заставляя гостя пройти внутрь. Кивнув ему в знак благодарности, викинг снимает с плеч свой плащ и вдыхает цветочный аромат, который здесь царствует даже над запахом готовящейся пищи. Глазам его предстает множество плодовых деревьев, цветущих белыми и бледно-розовыми цветами, а позади их стволов мягко колышется золотое море пшеницы. Вот оно, главное сокровище Чертога Зимы. Именно для этого похищают они детей Солнца с родной земли. Почва здесь настолько пропиталась холодом, что обратилась льдом, и лишь солнцерожденные, обладающие Даром, могут пробудить ее от мертвого сна. Бесплодная земля оживает, подчиняясь их воле, на ней прорастает жизнь, и плодами ее они питаются.
Без детей Солнца они давно бы уже все погибли.
