Гудрун прижимается к стене, чтобы её не вырвало, она прижимает ладонь к глазам, но ладонь вдруг оказывается прозрачной, и Гудрун чувствует, что ландшафт её манит, хочет вытянуть, как будто она ничто, как будто она не может оказать сопротивления, да, как будто она тянется по этой дороге с незапамятных времён, да, как будто она сама дорога или, может, взошла в этой живой изгороди и исчезла, как будто её вообще не было и она ничего немогла сказать. А поскольку она ничего не может сказать, то нет и предмета для этого, поскольку она сама — предмет, который сейчас посетил этот город и объял его ужасом. Эти выродки среди телят за одну лишь последнюю неделю! Несчастные случаи, мёртвые. О претензиях, какие Гудрун ещё имеет к жизни, никто ведь не думает, в том числе и она сама. Когда она шевелит губами перед телефонной трубкой, то думаешь: неправильно соединилось или что-то кого-то разбудило, кивнуло в пустоту, и не знаешь, что это было. Вот огромная толпа снаружи в ночи, она хочет её общества, Гудрун впечатлена. Несметные полчища зевак, показывающих пальцем: э, да ведь она жива! Крича при этом: «Да!», кивая головой, тыча в неё безмясой пищей своих костей. Спёкшийся новоиспечённый союз людей, пятно крылатых муравьё!гна стене, зодиакальный круг животных, знак для ничего, машина, штамповку которой слышно, но её применение вырывает тебя с корнем. На кухне тихо. Эти существа или фигуры имеют совсем другое измерение, чувствует Гудрун Бихлер, и она принадлежит больше к ним, чем к здешним, для которых ещё нужно создавать рабочие места. Она охвачена чем-то, хотя не так легко схватывает, даже книги, которые ей ещё нужно прочесть для экзаменов, не захватила. Мнение может заслужить орден речи, подтверждающий принадлежность к бригаде энтузиастов «Мёртвая голова», но здесь уместно сомнение, ибо здесь, среди малейших моих братьев, даже не верится, что вообще существуют Те Там Снаружи, и поэтому здесь никогда не будет сокрыта правда о них, о нас, — ведь она скрывается от нас, поэтому мы себя не знаем. Те там Снаружи, правда, исчезли из нашей среды, но её, естественно, никогда и не было, поэтому они могли и не исчезать. Может ли жизнь Тех в благоприятном случае протекать под землёй? Если да, то чего они тогда тащат Гудрун, которая ведь им ничего не сделала, с этой тёмной дороги неведомо куда? Она прислушивается. Действительно ли она должна пройти весь этот путь до конца улицы? Она всё же трогается с места — то ли идёт, то ли едет, — повернувшись спиной к посудомойке у раковины, которая как деревяшка, без звука и порыва. От неё ничего не исходит, что могло бы привлечь Гудрун или хотя бы удержать её на поверхности. Вот устье улицы, номера домов на входах, которые Гудрун не может прочитать. Всё время этот встречный ветер по ногам, щиплется, хватается за неё, но ведь мимо неё не проезжает ни одной машины, и тем не менее ей чудится, будто она сама сидит в машине, но тогда полностью невидимой. Как бы это объяснить… это как в приступе коловращения головы, который вырезает человека из собственной кожи, и он ходит по кругу и топчется на месте. Побудитель, образ, постоянно изменяющий себя, рассматривает нас без страха и отбрасывает нас прочь, потому что мы в сердцевине с гнильцой. Но Гудрун Б. по какой-то причине взяли, и теперь на неё опускается сосущий хоботок насекомого, это жерло самой улицы, вдоль которой Гудрун уже долгое время бредёт, подхваченная ветром, который проистекает от неё самой. Впереди неё идёт один, позади неё стоит одна, которая тем временем моет посуду — непрерывную цепь тарелок, стаканов, чашек и приборов, но она относится к Здесь, которое знает, что сейчас должно быть что-то сказано, чтобы будущие приобрели познание, хотя бы всего лишь то, что они всё время передвигаются машинами, то есть нами, слепыми приверженцами, их пылким лагерем. Силы небесные, всюду китч и убожество, всюду распад! Нет уж, пусть я лучше буду собакой-поводырём слепого Эрнста Й.! Вот от Гудрун Бихлер уходит один, не оборачиваясь, мужчина, судя по движениям, ещё молодой и энергичный. И от его подошв при каждом шаге как будто пробуждается земля, к нему примыкают другие фигуры, они ещё смутны, но если днём на них посмотрит солнце свысока, из первой тени мог бы выйти человек, потом из второй, и так далее, — может, пусть себе идут дальше, во всей их чистой протяжённости? Если мы спросим о них, окажется, что никто их не видел, и следа не осталось, как в один голос утверждают свидетели. Все отчётливо не слышали никакого голоса, говорящего: «Они по твою душу!» Гудрун ускоряет шаги, уже почти бежит, она чувствует, что улыбается, наконец-то хоть опора в этой бездомности крутящихся вокруг неё домов и фонарей; Гудрун упирается против ветра, который поймал её и держит, она руками рвёт на части воздух и щучкой прыгает к мужчине впереди неё, который уже почти в конце улицы; если он войдёт в эти дома, она уже не найдёт его! Не тот ли это дом, в котором у неё была дешёвая комната с кухней? Да, точно, это её старый переулок! Все магазины закрыты, ведь уже поздно; вон там маленький ювелирный магазин, в котором никогда не было ни одного покупателя — по крайней мере, так всегда казалось. Но она однажды отдавала туда в починку свои наручные часы. Молодой человек ведёт себя так, будто он чего-то ищет, он присматривается к номерам домов, однажды даже чуть не оглянулся, но передумал, — уж не её ли он пришёл навестить? Но поскольку он колеблется, Гудрун Бихлер может вырваться из бури, броситься за ним и в два-три прыжка напасть на него со спины, он испуганно вскрикивает, она хочет что-то сказать, но как раз то слово, которое она ищет, нигде не находится.