Мужчины и женщины, прозрачные, как Гудрун и как стал за это время Эдгар, бьют ключом из каменной личинки, которая всё это время защищала их; гнездовье для высиживания яиц, накопитель — вот что такое здешние руины для негодного отстоя, отвергнутого благословенным богоматерным государством. Теперь они снова выползали на поверхность, на свет, через который они всё это время подсматривали за нами, и со вкусом, хоть и несовершенным, облачались в остатки тела, кожи и одежды, которые Гудрун и Эдгар оторвали от себя. Эти кишащие черви и лемуры, нет, кишащие — это слишком сильно сказано, всего лишь маленькая группа людей, но всё же… они присвоили себе части тканей тех, от чьего турагентства когда-то были отправлены в вечное странствие; этого, конечно, мало, чтобы снова получить целое тело для себя одного. Это безобразие творится уже много лет, с тех пор как немцы начали снимать собственные криминальные сериалы; человек стал обязан носить свою душу внутри, чтобы снаружи оставалось место для куртки от Хьюго Босс. Во всяком случае, голос инспектора Деррика просто создан для того, чтобы указывать, и его мысли отделяют то, что известно понаслышке, от того, что слышал он сам, что, однако, тоже неправда и никогда не было правдой. Диктат моды объединившихся в союз фабрик одежды и фабрик неденежных пожертвований затрагивает, естественно, лишь немногих из нас, кому можно красоваться на картинках, чтобы знали, на кого равняться. Картинки все немного более мутные, немного менее резкие, чем они были раньше, и не имеют дополнительных измерений. Ну, приступаем, раскладывайте столовые приборы, чтобы сильные мира сего снова могли заглянуть к нам, ведь мы тотально обновились! Теннисная ракетка, конечно, не может заменить грудную клетку, она не может послужить даже временной заплаткой, даже если наше сердце по двадцать часов в день будет биться за Штефи, Бориса и Томаса. Германия! Мы так её любим, что залучили и её к себе сюда, на Вольфгангзее, которое окончательно должно отмыть её кровавое днище. Оба наши путешественника, которые были отпущены лишь для того, чтобы глянуть в огонь и в то, что он после себя оставил — например, несколько банок с частями головы и тела в Штайнхофе (они не ведают, что с ними творится!), — итак, оба обрываются в Ничто сокрытия, затмения и замутнения, которые у нас зовутся правдой; а неприкрытые, все эти люди на дне долины, теперь бросают кости, гадая о своей добыче, и каждый получает ещё по нескольку клочков одежды. За каждые спортивные штаны, за куртку Гудрун, за телесность Эдгара идёт беззвучная, кишащая борьба. Живых личинок усердно таскают туда-сюда по муравьиной куче. Люди в переходном состоянии, да, именно об этом речь, едины в том, что надо всячески пометить своё присутствие, они сражаются, в конце концов, за видимость, эти потерянные, поскольку всё вокруг них так и пышет неприкрытостью. И я имею в виду не только женщин, которые в бюстгальтерах шагают по горам, пока их кожа не сварится в компот и не начнёт пускать пузыри. Вся одежда, музыкальные консервы и спортивные каноны выстреливают канонадой из приборов дальнего видения, и всё окутано дымкой, которая уплотняется в дым и гонит нас на воздух. Из каталогов, из телешопа „купи-купи“ нам навстречу выступают существа, хорошие стороны которых мы извращаем, хорошие страницы переворачиваем, чтобы подыскать что-то и для себя, ибо вскоре мы хотим уехать. Там, где мы сейчас, давно уж не на что смотреть, если присмотреться, остались только тени. Да мы и раньше их не знали. Теперь они свободны, мёртвые, и срывают со здоровых одежды, а кожа вместе с одеждой срывается добровольно.
