Как только механизм самозакрытия двери сработал, всё наличествующее погрузилось совсем в другой свет. Место является через окно, ибо Гудрун, которая больше не есть Гудрун, даже вообще больше не есть, вдруг оказалась в комнате и смотрит сверху вниз на пустую улицу, которая снова лежит в призрачной безлюдности. Гудрун всё ещё не может успокоиться, что ей некуда деться от своего состояния бесплотности. Как демиург, который тайно оживляется только от просмотра дневного сериала, верит, что он жив сам по себе. Так же и люди. Здесь по-настоящему городская комната, уютная, но старомодная и очень просто обставленная. Пыль на мебели. Всё сумрачное и обветшалое, свет ниоткуда сюда не падает, но и не темно, всё кажется таким, как есть. Снаружи внезапно налетает гроза, из Ничего, не предупредив о себе никаким громом. Гудрун догадывается, что после того, как гроза минет, покажется кто-то, когда-то здесь, может быть, живший. Над всем простирается некая длань, рука посредника, который потребует свою долю, ибо исчезнувшие квартиранты не заслужили того, что они получили, и кто-то должен за них заплатить. Кажется, речь идёт о типичной венской квартире без удобств, построенной во время между двумя мировыми войнами, и Гудрун поселилась здесь как в пробной квартире, чтоб научиться жить самостоятельно; эта образцовая квартира встроена в этот музей в миниатюрном исполнении, и она тусклая, как из свинца, который душит любой луч света. Период полураспада вашей кредитной карточки истёк, милс-с сударыня! Вы можете скрестись сколько угодно, эти стены — километровой толщины, они проглотят любой звук, и правильно сделают, ибо Гудрун кажется, будто те миллионы существ, которых она, как увенчанная призами Грядущая, оттеснила, яростно давят в стены, чтобы взять теперь реванш и оттиснуть формовой плутониевый кекс, который бросают названным по марке этого печенья Миккимаус-церберам ада. Эти миллионы там, за стенами этой комнаты, хотят снова устранить студентку, которая отступила в середину помещения и смятенно вцепилась в спинку кресла, но устранить на сей раз так, чтобы о ней уже больше никто никогда не вспомнил и хотя бы в этом она наконец уподобилась бы им, теням! Кто бы ни уничтожил эти гекатомбы людей, он не подумал о том, а может, не мог знать, что они своим прохождением через огонь получат длительную силу, которая теперь растёт вместе с нами, пока мы ещё здесь, и нас, кто здесь письменно обращается к вам, вихрем вырывает наружу, где нас больше не отыщет никакое юбилейное торжество, на котором президенты и канцлеры говорят, поют, пьют и смеются. Мы, недодержанные под светом, теперь мы сами свет, но мы не освещаем себя, поскольку, как сказал поэт, бросай ломы, конец работе. Наша праздничная бочка опустела, козлы в пиве, слёзы в вине, открытое опять открыто и с каждым часом всё больше светлеет, как лысина, а сейчас оно даже заявило о своём праве на предвечный свет, образованный воображает себя ни в чём не повинным, ни много ни мало, а Гудрун, то бишь её заступница на земле, стоит здесь в комбинации перед табуреткой и стирает в тазу свои чулки. Побочное действие — то, что и сам при этом умываешь руки.
