На этом Хумам попятился с того места, где стоял за скалой, и бесшумно направился к овцам, смущенно и печально улыбаясь. Ему казалось, что воздух напоен любовью, а любовь предвещает беды… Про себя он подумал: «Какое светлое и доброе лицо! Таким он бывает, только когда уединяется за скалой. Есть ли у любви сила отвести от нас все неудачи?» Небеса померкли, словно уступая перед всепобеждающим чувством. Стихли порывы предзакатного ветерка. Хумам заметил, как козел вскакивает на козочку, и подумал: «Мать будет довольна, когда эта козочка принесет приплод. А вот рождение человека может обернуться несчастием. Проклятье висит над нашими головами с самого рождения. Эта вражда между братьями, как нелепо! Ей нет объяснения. Сколько же будем еще страдать, ненавидя?! Забыть прошлое — только так мы можем обрести радость в настоящем. Но мы продолжаем оглядываться на этот дом, в котором наше величие и из-за которого влачим жалкое существование. Его взгляд остановился на козле с козочкой, и он улыбнулся. Хумам начал обходить стадо, издавая свист и помахивая посохом, а когда повернулся лицом к молчаливой скале, у него промелькнула мысль: «Ей нет дела ни до чего на свете».
Умайма проснулась как обычно, когда на небе оставалась лишь одна звездочка. Она продолжала будить мужа, пока тот, вздыхая, не поднялся. Еще не придя в себя окончательно, Адхам вышел из комнаты во внешнюю пристройку, где спали Кадри и Хумам, и позвал детей. Их лачуга теперь была подлатана и имела вид домика с обнесенным стеной задним двором, где держали скот. По стене полз плющ, оживляющий картину. Все свидетельствовало о том, что Умайма, не отчаиваясь, шла к осуществлению своей заветной мечты и ухаживала за лачугой, как за Большим Домом. Мужчины собрались во дворе вокруг бидона с водой, умылись и переоделись в рабочую одежду. Из дома ветер доносил до них запах горелого дерева и детский плач. Наконец они уселись за столиком перед входом в хижину, на котором стояла кастрюля с фулем[6]. Осенний воздух был влажный, даже холодный в этот ранний час, но закаленным организмам он был не страшен. Вдалеке виднелась хижина Идриса. Она тоже выросла и вытянулась. Что касается Большого Дома, то он стоял в тишине, по-прежнему обращенный сам в себя, словно ничем не связанный с внешним миром. Умайма принесла парного молока, поставила на стол и села. Кадри ехидно спросил:
— Почему бы тебе не поставлять молоко в дом нашего почтенного деда?
— Ешь молча! — обернулся на него Адхам. — Тебя не спрашивают.
— Пора мариновать лимоны, оливки и зеленый перец, — сказала Умайма, пережевывая пищу. — Тебе, Кадри, всегда нравилось принимать в этом участие, особенно начинять лимоны.
— Мы были маленькими, тогда для радостей не нужно было искать повода, — с горечью ответил Кадри.
— Что же тебе сегодня мешает, Абу Зейд аль-Хиляли[7]? — спросил его Адхам, возвращая кувшин на место.
Кадри усмехнулся, ничего не ответив.
— Скоро ярмарка. Надо отобрать скот, — сказал Хумам.
Мать утвердительно закивала головой. Отец снова обратился к Кадри:
— Кадри, не будь таким грубым! Все соседи и так на тебя жалуются. Боюсь, ты пойдешь по стопам своего дяди.
— Или деда!
Глаза Адхама вспыхнули неодобрительным блеском:
— Не поминай деда плохим словом! Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил что-нибудь подобное? И не думай так о нем отзываться! Разве он враг тебе?
— Он относится к нам так же, как к тебе! — презрительно отозвался Кадри.
— Замолчи, сделай одолжение!
— Это из-за него такая жизнь досталась нам и твоей племяннице.
Адхам нахмурился:
— Не сравнивай! Ее отец — настоящее чудовище.
— Я только хочу сказать: пока он жив, женщины нашего рода будут жить в пустыне и ходить в обносках. Какой мужчина женится на такой девушке? — выкрикнул Кадри.
— Да пусть хоть шайтан на ней женится! Какая нам разница? Она такая же непутевая, должно быть, как Идрис.
Адхам в поисках поддержки обернулся к жене. Умайма подтвердила:
— Да, точно как отец.
— Да будь она проклята вместе со своим отцом! — сплюнул Адхам.
— Вы аппетит себе не испортите? — вмешался Хумам.
— Не испортим, — ласково ответила ему Умайма. — Нет ничего лучше, чем наши посиделки за столом.
Послышался громовой голос Идриса, выкрикивающего проклятья и ругательства.
— Утренняя молитва началась! — с отвращением заметил Адхам.
Дожевав последний кусок хлеба, глава семьи встал, взял свою тележку и попрощался: «Счастливо оставаться!» «Доброго дня!» — ответили ему, и он зашагал в сторону аль-Гамалии. Через боковой вход Хумам вошел в загон. Тут же раздалось блеяние и топот копыт, овцы заполнили коридор. Кадри тоже поднялся, взял свой посох, помахал матери рукой и побежал догонять брата. Когда молодые люди поравнялись с хижиной Идриса, тот не дал им спокойно пройти и ядовито спросил:
— Почем за голову, ребята?
Кадри уставился на него с любопытством, в то время как Хумам отвел глаза в сторону. Идрис продолжил высокомерно:
— Что, никто не соизволит ответить, сыновья огуречного торговца?
— Хочешь покупать, иди на базар! — резко ответил Кадри.
— А если я решу забрать овцу? — захохотал Идрис.
