Всё это было сделано так неожиданно и быстро, что девочка, поражённая удивлением, не могла сказать ни слова; она только глядела на него широко открытыми глазами, в которых отражалось чувство, близкое к ужасу. Только теперь она заметила, что в лице её нового знакомого есть что-то необычайное. Бледные и тонкие черты застыли на выражении напряжённого внимания, как-то не гармонировавшего с его неподвижным взглядом. Глаза мальчика глядели куда-то, без всякого отношения к тому, что он делал, и в них странно переливался отблеск закатывавшегося солнца. Всё это показалось девочке на одну минуту просто тяжёлым кошмаром.
Высвободив своё плечо из руки мальчика, она вдруг вскочила на ноги и заплакала.
– Зачем ты пугаешь меня, гадкий мальчишка? – заговорила она гневно, сквозь слёзы. – Что я тебе сделала?.. Зачем?..
Он сидел на том же месте, озадаченный, с низко опущенною головой, и странное чувство – смесь досады и унижения – наполнило болью его сердце. В первый раз ещё пришлось ему испытать унижение калеки; в первый раз узнал он, что его физический недостаток может внушать не одно сожаление, но и испуг. Конечно, он не мог отдать себе ясного отчёта в угнетавшем его тяжёлом чувстве, но оттого, что сознание это было неясно и смутно, оно доставляло не меньше страдания.
Чувство жгучей боли и обиды подступило к его горлу; он упал на траву и заплакал. Плач этот становился всё сильнее, судорожные рыдания потрясали всё его маленькое тело, тем более что какая-то врождённая гордость заставляла его подавлять эту вспышку.
Девочка, которая сбежала уже с холмика, услышала эти глухие рыдания и с удивлением повернулась. Видя, что её новый знакомый лежит лицом к земле и горько плачет, она почувствовала участие, тихо взошла на холмик и остановилась над плачущим.
– Послушай, – заговорила она тихо, – о чём ты плачешь? Ты, верно, думаешь, что я нажалуюсь? Ну, не плачь, я никому не скажу.
Слово участия и ласковый тон вызвали в мальчике ещё большую нервную вспышку плача. Тогда девочка присела около него на корточки; просидев так с полминуты, она тихо тронула его волосы, погладила его голову и затем, с мягкою настойчивостью матери, которая успокаивает наказанного ребёнка, приподняла его голову и стала вытирать платком заплаканные глаза.
– Ну, ну, перестань же! – заговорила она тоном взрослой женщины. – Я давно не сержусь. Я вижу, ты жалеешь, что напугал меня…
– Я не хотел напугать тебя, – ответил он, глубоко вздыхая, чтобы подавить нервные приступы.
– Хорошо, хорошо! Я не сержусь!.. Ты ведь больше не будешь. – Она приподняла его с земли и старалась усадить рядом с собою.
Он повиновался. Теперь он сидел, как прежде, лицом к стороне заката, и когда девочка опять взглянула на это лицо, освещённое красноватыми лучами, оно опять показалось ей странным. В глазах мальчика ещё стояли слёзы, но глаза эти были по-прежнему неподвижны; черты лица то и дело передёргивались от нервных спазмов, но вместе с тем в них виднелось недетское, глубокое и тяжёлое горе.
– А всё-таки ты очень странный, – сказала она с задумчивым участием.
– Я не странный, – ответил мальчик с жалобною гримасой. – Нет, я не странный… Я… я – слепой!
– Слепо-ой? – протянула она нараспев, и голос её дрогнул, как будто это грустное слово, тихо произнесённое мальчиком, нанесло неизгладимый удар в её маленькое женственное сердце. – Слепо-ой? – повторила она ещё более дрогнувшим голосом, и, как будто ища защиты от охватившего всю её неодолимого чувства жалости, она вдруг обвила шею мальчика руками и прислонилась к нему лицом.
Поражённая внезапностью печального открытия, маленькая женщина не удержалась на высоте своей солидности, и, превратившись вдруг в огорчённого и беспомощного в своём огорчении ребёнка, она, в свою очередь, горько и неутешно заплакала.
Несколько минут прошло в молчании.
Девочка перестала плакать и только по временам ещё всхлипывала, перемогаясь. Полными слёз глазами она смотрела, как солнце, будто вращаясь в раскалённой атмосфере заката, погружалось за тёмную черту горизонта. Мелькнул ещё раз золотой обрез огненного шара, потом брызнули две-три горячие искры, и тёмные очертания дальнего леса всплыли вдруг непрерывной синеватою чертой.
С реки потянуло прохладой, и тихий мир наступающего вечера отразился на лице слепого, он сидел с опущенною головой, видимо удивлённый этим выражением горячего сочувствия.
– Мне жалко… – всё ещё всхлипывая, вымолвила наконец девочка в объяснение своей слабости.
Потом, несколько овладев собой, она сделала попытку перевести разговор на посторонний предмет, к которому они оба могли отнестись равнодушно.
– Солнышко село, – произнесла она задумчиво.
– Я не знаю, какое оно, – был печальный ответ. – Я его только… чувствую…
– Не знаешь солнышка?
– Да.
– А… а свою маму… тоже не знаешь?
– Мать знаю. Я всегда издалека узнаю её походку.
– Да, да, это правда. И я с закрытыми глазами узнаю свою мать.
Разговор принял более спокойный характер.
– Знаешь, – заговорил слепой с некоторым оживлением, – я ведь чувствую солнце и знаю, когда оно закатилось.
– Почему ты знаешь?
