– В 17.. году казаки с татарами осаждали этот монастырь, занятый польскими войсками… Вы знаете, татары были всегда опасными союзниками… Вероятно, осаждённым удалось как-нибудь подкупить мирзу, и ночью татары кинулись на казаков одновременно с поляками. Здесь, около Колодни, произошла в темноте жестокая сеча. Кажется, что татары были разбиты и монастырь всё-таки взят, но казаки потеряли в ночном бою своего атамана.
В этой истории, – продолжал молодой человек задумчиво, – есть ещё другое лицо, хоть мы напрасно искали здесь другой плиты. Судя по старой записи, которую мы нашли в монастыре, рядом с Карым похоронен молодой бандурист… слепой, сопровождавший атамана в походах…
– Слепой? В походах? – испуганно произнесла Анна Михайловна, которой сейчас же представился её мальчик в страшной ночной сече.
– Да, слепой. По-видимому, это был славный на Запорожье певец… так, по крайней мере, говорит о нём запись, излагающая на своеобразном польско-малорусско-церковном языке всю эту историю. Позвольте, я, кажется, помню её на память: «А с ним славетный поэта козацкий Юрко, нигды не оставлявший Караго и от щирого сердца оным любимый. Которого убивши сила поганьская и того Юрка посекла нечестно, обычаем своей поганьской веры не маючи зваги на калецтво и великий талент до складу песенного и до гры струнной, од якои даже и волцы на степу размягчиться могли б, но поганьцы не пошановали в ночном нападе. И тут положены рядом певец и рыцарь, коим по честным конце незаводная и вечная слава во веки аминь…»
– Плита довольно широкая, – сказал кто-то. – Может быть, они лежат здесь оба…
– Да, в самом деле, но надписи съедены мхами… Посмотрите, вот вверху булава[113] и бунчук[114]. А дальше всё зелено от лишаёв.
– Постойте, – сказал Пётр, слушавший весь рассказ с захватывающим волнением.
Он подошёл к плите, нагнулся над нею, и его тонкие пальцы впились в зелёный слой лишайников на поверхности плиты. Сквозь него он прощупывал твёрдые выступы камня.
Так он сидел с минуту, с поднятым лицом и сдвинутыми бровями. Потом он начал читать:
– «…Игнатiй прозванием Kapiй… року божого… пострелен из сайдака стрелою татарскою…»
– Это и мы могли ещё разобрать, – сказал студент.
Пальцы слепого, нервно напряжённые и изогнутые в суставах, спускались всё ниже.
– «Которого убивши…»
– «Сила поганьская…» – живо подхватил студент, – эти слова стояли в описании смерти Юрка… значит, правда: и он тут же под одной плитой…
– Да, – «сила поганьская», – прочитал Пётр, – дальше всё исчезло… Постойте, вот ещё: «порубан шаблями татарскими»… кажется, ещё какое-то слово… но нет, больше ничего не сохранилось.
Действительно, дальше всякая память о бандуристе терялась в широкой язве полуторастолетней плиты…
Несколько секунд стояло глубокое молчание, нарушаемое только шорохом листьев. Оно было прервано протяжным благоговейным вздохом. Это Остап, хозяин левады и собственник по праву давности последнего жилища старого атамана, подошёл к господам и с великим удивлением смотрел, как молодой человек с неподвижными глазами, устремлёнными кверху, разбирал ощупью слова, скрытые от зрячих сотнями годов, дождями и непогодами.
– Сыла господняя, – сказал он, глядя на Петра с благоговением. – Сыла божая открывае слiпенькому, чего зрячий не бачуть очiма.
– Понимаете ли теперь, панночка, почему мне вспомнился этот Юрко-бандурист? – спросил студент, когда старая коляска опять тихо двигалась по пыльной дороге, направляясь к монастырю. – Мы с братом удивлялись, как мог слепой сопровождать Карого с его летучими отрядами. Допустим, что в то время он был уже не кошевой, а простой ватажко. Известно, однако, что он всегда начальствовал отрядом конных казаков-охотников, а не простыми гайдамаками[115]. Обыкновенно бандуристы были старцы нищие, ходившие от села к селу с сумой и песней… Только сегодня, при взгляде на вашего Петра, в моём воображении как-то сразу встала фигура слепого Юрка, с бандурой вместо рушницы[116] за спиной и верхом на лошади…
– И, может быть, он участвовал в битвах… В походах во всяком случае и в опасностях также… – продолжал молодой человек задумчиво. – Какие бывали времена на нашей Украине!
– Как это ужасно, – вздохнула Анна Михайловна.
– Как это было хорошо, – возразил молодой человек.
– Теперь ничего подобного не бывает, – резко сказал Пётр, подъехавший тоже к экипажу. Подняв брови и насторожившись к топоту соседних лошадей, он заставил свою лошадь идти рядом с коляской… Его лицо было бледнее обыкновенного, выдавая глубокое внутреннее волнение… – Теперь всё это уже исчезло, – повторил он.
– Что должно было исчезнуть – исчезло… – сказал Максим как-то холодно. – Они жили по-своему, вы ищите своего…
– Вам хорошо говорить, – ответил студент, – вы взяли своё у жизни…
– Ну, и жизнь взяла у меня моё, – усмехнулся старый гарибальдиец, глядя на свои костыли.
Потом, помолчав, он прибавил:
– Вздыхал и я когда-то о сечи, об её бурной поэзии и воле… Был даже у Садыка[117] в Турции.
– И что же? – спросили молодые люди живо.
