Она понимала Эндера и любила его; теперь она расскажет тем, кто не знал его, каким он был, как он любил, как изменил историю. Выдающийся, несовершенный, но действующий из лучших побуждений человек, полный любви, достаточно сильной, чтобы причинить страдание. Она расскажет им, как его жизнь изменила историю, как десять тысяч, сотни тысяч, миллионы отдельных жизней изменились, упрочились, очистились и возродились или хотя бы сделались более гармоничными и правдивыми благодаря его словам, его поступкам, его книгам.
Но скажет ли она и о себе? Расскажет ли о том, как в своей комнате страдает одинокая женщина, рыдая не о смерти Эндера, а потому, что стыдится себя. Конечно, она любила его и восхищалась им – нет, поклонялась ему, – и тем не менее, когда он умер, она почувствовала не горе вовсе, а облегчение и радостное волнение. Облегчение оттого, что ожидание окончилось, а волнение, потому что пришел ее звездный час.
Именно это она и испытывала. Пликт была далеко не дурой и не считала, что у нее окажется больше моральных сил, чем у других. Ее горе не такое, как горе Новиньи или Валентины, которые со смертью Эндера лишились части своей жизни. «А что потеряла я? Кроме нескольких знаков внимания, я мало что получила от Эндера. Всего несколько месяцев он был моим учителем на Трондхейме; а потом наши жизни пересеклись только через поколение на эти последние несколько месяцев, и оба раза его внимание было поглощено гораздо более серьезными проблемами и гораздо более близкими людьми, чем я. Я не была ему ни женой, ни сестрой. Всего лишь студенткой и ученицей человека, который работал со студентами и никогда не искал учеников. Поэтому я почти ничего не лишилась с его смертью; он был всего лишь моей мечтой и никогда не был моим товарищем.
Я простила себя, но все же продолжаю стыдиться и мучиться не потому, что Эндрю Виггин умер, а потому, что в час его смерти я показала себя во всей красе: беспардонной эгоисткой, озабоченной только своей карьерой. Я захотела быть Голосом Эндера. Таким образом, только его смерть могла стать свершением моей жизни. Получается, я действительно обычный стервятник? Паразит, пиявка, присосавшаяся к его жизни…»
Несмотря на слезы, ее пальцы продолжали печатать предложение за предложением. В доме Джакта горевала Валентина со своим мужем и детьми, а в дом Ольяду пришли Грего и Новинья, утешая друг друга в потере человека, который был им мужем и отцом. «У них были свои отношения, а у меня – свои. У них свои воспоминания, частные, а мои станут достоянием общественности. Я буду Говорить, а потом опубликую свою речь, и она раскроет новые грани и смысл жизни Эндера Виггина перед каждым человеком в Ста Мирах. Эндер Ксеноцид, Эндрю – Говорящий от Имени Мертвых, Эндрю – частное лицо, одинокий и страдающий человек, Эндер – прекрасный аналитик, который умел проникнуть в сердце проблемы или человека, никого не пугая честолюбием или… или снисхождением. Справедливость и сострадательность, живущие в одной душе. Человек, чье милосердие позволило ему понять и полюбить Королев Ульев еще до того, как он прикоснулся к одной из них; человек, чья неистовая справедливость позволила ему уничтожить всех жукеров, когда он верил, что они – враги.
Интересно, осудил бы меня Эндер за мои уродливые чувства? Конечно, это возможно; он не стал бы щадить меня и смог бы понять все самое худшее, что есть в моем сердце. Но даже осуждая, он мог бы любить меня. Сказать: „Ну и что? Давай, Говори о моей смерти. Если бы Голосами становились только совершенные люди, похороны проходили бы в тишине“». И она продолжала печатать и плакать, продолжала печатать и тогда, когда рыдания затихли.
Когда волосы Эндера будут запечатаны в маленькую коробочку и сожжены в траве около корней Человека, она встанет и будет Говорить. Ее голос поднимет его из небытия и снова оживит память о нем. И она тоже будет сострадательной, и она тоже будет справедливой. Это то немногое, чему она у него все-таки научилась.
Почему люди ведут себя так, будто войны и убийства противоестественны?
Если и есть что-то противоестественное, так это прожить всю жизнь, ни разу ни на кого не замахнувшись.
– Мы все делаем неправильно, – заявила Квара.
Миро почувствовал, как закипает в нем знакомая ярость. У Квары был просто талант бесить людей; она знала, что раздражает окружающих, и это, казалось, ее нисколько не смущает и не сдерживает. Она словно смаковала чужое раздражение. Кто угодно на корабле мог бы произнести ту же фразу, и Миро воспринял бы ее в прямом смысловом значении. Но Квара умудрялась интонировать фразу так, чтобы как можно отчетливее подчеркнуть – все в мире идиоты, кроме нее, конечно. Миро любил Квару как сестру, но не мог ничего с собой поделать, чтобы перестать ненавидеть каждый час, проведенный в ее обществе.
