Рудников бесцеремонно отодвинул некую личность от двери и вошёл, остальные вошли следом. Тесная комната густо заставлена четырёхэтажными нарами из сучковатых досок и горбылей. Окошко наполовину заложено кирпичами и досками, стекло грязное, составлено из осколков.
– Зимой здесь по ночам и топить не нужно, – пробормотал попаданец, окинув взором нары, – такое количество людей нагреют помещение даже при открытом окне. Сколько за место платят?
– Пятачок за место, – отозвался Рудников, – только-только чтоб поспасть притулиться. Ну или двугривенный[141] и уже по барски – в номере.
Номер представлял собой отделённое рогожей помещение под нижними нарами, поднятыми едва ли на аршин[142] от пола. Аршин в высоту, да полтора в ширину, вот и весь номер, где спать полагалось на собственных лохмотьях. Нары, к слову, широченные, рассчитанные не на одиночку, а на нескольких ночлежников, спят на них поперёк.
– Сколько же здесь народу помещается? – Вслух задумался Бранн, – сотня?
– И полторы бывает, – с непонятной гордостью отозвался съёмщик.
– Пойдёмте, – позвал Рудников, – другие комнаты покажу.
Комнаты по большей части мало отличались одна от другой, но встречались и приличные. Так, в одной из комнат метров этак тридцати квадратных, жили местные почти бугры, в основном из числа торговок с семьями. Поделенная тряпичными ширмами на отсеки, комната делилась как минимум на дюжину отнорков.
Местные обитатели почти все ныне на промысле – торгуют, попрошайничают, занимаются воровством, мелкими афёрами… Честных тружеников здесь в общем-то и нет, если не считать торговок снедью да проституток.
Немногочисленные аборигены, оставшиеся в комнате, либо больны, либо пьяны до изумления. Чаще же – больны и пьяны.
– В трактир зайдём? – Поинтересовался старовер брезгливо.
– Зайдём, – согласился Фокадан, надо же составить полное впечатление.
– Два трактира в подвале, – басил Рудников, неторопливо спускаясь по лестнице, – куда прёшь, зараза!? Не видишь, господа идут?
Незадачливый обитатель ночлежки, допившийся, похоже, до белой горячки, награждён могучей оплеухой, спустившей бедолагу с лестницы.
– Два трактира, – продолжил полицейский, – Пересыльный и Сибирь. В Пересыльный заходить не стоит, публика там самая скотская – из тех, что за пятачок ночует. Одним смрадом дух вышибить может. Я на что привычен, а и то порой мутит. В Сибири публика почище – Иваны, аферисты, каталы, съёмщики. Да, господа хорошие – съёмщики здесь та ещё публика – каждый первый если с кистенем подрабатывает, так краденое скупает иль ещё какой пакостью подрабатывает.
– Да уж догадываемся. – пробурчал Конан, – обменявшись с Рудниковым взглядами. Оба великана явно прицениваются, примериваются… Алекс знал, что пройдёт несколько дней, и они сперва подерутся, затем напьются… и будет у Конана ещё один друг в Москве.
Сибирь в подвале и несмотря на дневное время, народу собралось немало. Уголовные рожи с интересом глядят на необычную компанию…
– Ишь, тиатра вам, – погрозил Рудников кулаком, – нечего глазеть!
– Выпьете? – Поинтересовался кабатчик с одутловатой мордой и заплывшими свиными глазами, щербато улыбаясь.
Попаданец даже не стал отвечать, вглядываясь сквозь полумрак, слабо разбавленный чадными огоньками коптящих светильников и огрызков сальных свечей, стоящих кое-где на столах. Посетители почти поголовно курят, да такую ядрёную дрянь, что дым мешает не только дышать, но и видеть.
Столы и скамьи грязные, колченогие, стены помещения покрыт копотью и потёками чего-то непонятного – как бы не крови.
– Кровь и есть, – подтвердил городовой, заметив интерес, – частенько здесь кого-нибудь убивают, да редко известно становится.
– Серьёзно? – Поинтересовался Алекс, не скрывая ехидства.
– Я-то всё знаю, – не смутился Рудников, пожав широкими плечами, – но если нет тела и нет заявления о пропаже, то с чего шум поднимать? Не та эта публика, о которой печалиться стоит.
Поднялись наверх, оскальзываясь на грязных выщербленных ступенях, и снова Хитровка. Воздух показался удивительно вкусным… по крайней мере, дышать можно.
– Это вовсе уж поганый домишко, – гудел полицейский, – есть и получше – крестьяне где ночуют, там поспокойней. Приезжают когда в Москву, так где им остановиться? Если родня да знакомые есть, так и хорошо, но не каждому так везёт. Вот и идут сюда, пятачки за ночлег платят. Артелями ходят, поодиночке тут пропадёшь, сами видите, господа хорошие. Разденут, разуют, да по голове стукнут.
– Есть и похуже домики, – процедил старовер.
– Как не быть, – кивнул Рудников, – не без этого. Проститутки из самых дешёвых, сифилитики, чахоточники – дно местное, которым ниже некуда. Можем и посетить такие, но помимо вшей ещё и заразу какую подхватить можно.
– Глянем, – бросил Фокадан и городовой продолжил экскурсию по узким коридорам и переходам, полуразрушенным лестницам. Чужой здесь потеряется и скорее всего, не выберется! На то и рассчитано.
