— Граница, — ровно произнес Лже-Дмитрий. И смолк. Потому что тот, другой, внутри него не умер от ужаса, как он было подумал, а забился в какой-то неведомый дальний угол и, слабо поскуливая, продолжал отравлять его своим страхом.
— Что вот это? — повторил Миха-Лимонад. Его чуть подрагивающий указательный палец был нацелен на липкий шматок с другой стороны лобового стекла.
— Мотылек, — еле слышно отозвался Лже-Дмитрий.
— Что?
— Я же тебе говорил... предупреждал, — последовало сухое покашливание, и голос будто несколько окреп. — Бабочка. Бумер.
Это существо снаружи лобового стекла умирало, а мир вокруг погружался во мглу. Существо с крохотным личиком, похожим на человеческое, на мерзкий галлюцинаторный автопортрет, на горячечное отражение, не сводило с них пылающего ненавистью взгляда. Но не только: оно словно делилось с ними своей смертью, заставляло впитывать ее. Взгляд угасал, затуманивался; вот вспыхнула последняя лиловая искорка, и все закончилось. Осталась лишь злоба, посмертной маской застывшая в вечности.
— Эта бабоч... — хрипло начал Миха-Лимонад.
— Бабочка, — кивнул Лже-Дмитрий. И выдохнул. Только если в начале этот выдох был тяжелым и шершавым, больным, завершился он переходом в новое покашливание, вполне себе спокойное. — Я ж тебя предупреждал, мотылек, бабочка... Что она появится в самое ближайшее время.
— Какая бабочка?
Лже-Дмитрий поморщился, словно размышляя, с какого именно далека следует начать рассказ, и разведя руками в стороны, сообщил:
— Как-то на закате лет лег Джао спать, и приснилось ему, что он бабочка.
— Что?
— Проснулся Джао и не поймет: кто он? Джао, которому снилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Джао.
— При чем тут?! — Миха недоверчиво уставился на своего собеседника. — А-а-а, ты вот о чем...
Лже-Дмитрий спокойно откинул голову на подголовник и молча смотрел то ли на прилипший к лобовому стеклу шматок, то ли сквозь него, во тьму, которая была впереди.
Наконец Миха-Лимонад прервал молчание:
— Ну, и кто же он на самом деле? — слова дались ему не без труда. — Джао-бабочка?
— Граница, — проговорил Лже-Дмитрий, все так же не отрывая взгляда от лобового стекла.
АГХ-РЫМБ-Б...
Б-Ш-Ш
БШ-ШЫ-ШЫ-Ш...
— Смотрите!
И еще голоса. Много голосов.
А-а-а-гхрымб...
— Смотрите! — слышит лейтенант Свириденко. — Человеку плохо!
П-Ш-Ш-Ш...
— Врача?
Темнота.
И еще крохотное личико, горящее искрой злобной ярости. Это мотылек?! Агония — личико мотылька перекошено похотливой ненавистью и ударом о лобовое стекло.
П-ш-ш-ш... АГХ-рымб-б...
Темнота. В ней лишь лиловая искра ярости.
— Вызовите врача! «Скорую».
Но иногда свет становился другим. И тревожные голоса меняли тембр.
П-ш-ш-ш...
Свет становился другим, и это «п-ш-ш-ш» оказывалось шумом морского прибоя.
— Врача!
— Эй, Будда...
— Я уже звоню в «скорую».
Агх-рымб-б... б-ш-ш... п-ш-ш-ш...
— Словно мы одно целое, словно... круг. А теперь идемте. Времени мало.
— Почему?
П-ш-ш-ш...
— Не спрашивай. Пошли. Возможно, уже поздно.
— Эй, Будда...
— Да, пусть флейта будет у тебя. И сразу, как только что-то начнется...
И еще раз накатила темнота. И в ней лиловым отсветом промелькнула агония мотылька. А потом был уже только свет... такой изумительный и такой нежный.
Это волны накатывали на берег, и темный немецкий дом висел на утесе. Четыре светящихся точки, как беспечное порхание бабочек... Свириденко фокусирует взгляд: четверо мальчишек входят в немецкий дом.
Свириденко зажмуривается — разве может быть столько солнца? Свириденко не знакомо это место, но в то же время он как будто о нем знает. И знает каждого из мальчиков; как только они начинают говорить, он узнает их поименно и словно может видеть их глазами.
Это не его история — ничего подобного с лейтенантом ДПС никогда не происходило, но в то же время в каком-то более важном смысле эта история принадлежит ему. И потому счастливый лейтенант испытывает радость и печаль, идущие рука об руку, страх и нежность. Он хочет окликнуть мальчиков, но нет — связь односторонняя, они его не слышат. И Свириденко может только смотреть, смотреть и следовать за ними. Туда — в немецкий дом, темным пятном висящий над полуденным морем.
В доме нет зноя. Но нет и звенящей, как глоток воды, прохлады, скорее — застарелая сырость тайных и глубоких мест, где время навсегда остановилось. Свириденко слышит, как скрипят половицы, пока мальчики, боязливо ступая, идут через гостинную, забитую рухлядью-мебелью, к просторной боковой комнате.
«Вот здесь, — думает Плюша, — Будда видел отца Икса. И утонувшую девочку».
Свириденко прислушивается: ох, мальчики, не стоило бы вам идти дальше, ведь там, за пределами дома, столько света, подлинного, настоящего... Но такого не бывает — точно так же, как и принцессы, все мальчики рано или поздно вырастают. И они идут дальше, в полумрак боковой комнаты, чтобы забрать фотографию, чтобы переступить границу, за которой подлинное солнце уже будет светить только тем, у кого зажжется внутри. Но почти не бывает такого, и поэтому из подобных домов почти невозможно вернуться.
«Не бойтесь обо мне, — думает Будда, — и не печальтесь».
