— Нет, не со зла. Ведь это так и есть. И я тоже. Я сама думала, что всё в порядке, но оказалось, что совсем не в порядке, что никакого порядка вообще нет. Что всё вообще с ног на голову. Я тебе сейчас, когда это говорю, мой рассудок готов казнить меня за каждое слово.
— Хватит, — беззлобно остановил меня он. — Я уже сказал, что не обижаюсь.
— Слушай, Якушин, у тебя вообще есть недостатки?
— Мои недостатки в том, что нет недостатков, — отшутился он.
— Я серьёзно.
— Не сомневайся, я же человек, а не солнце.
— И какие же?
Он медленно затянулся сигаретой и картинно выпустил одно за другим три колечка.
— У тебя был шанс узнать об этом, но ты его сама упустила.
Однако мы всё равно договорились пойти в кино, и я была ему безмерно благодарна, не только за то, что не обиделся, а в первую очередь за то, что освободил меня, наконец, от той наивной, надуманной и застилавшей глаза детской влюбленности.
И так бывает, когда настоящее превращается в череду формальных событий.
Точно едешь и едешь по дороге в ожидании нужного, жизненно важного поворота, а кругом только серый, бесконечный, монотонный лес, и ты уже даже не знаешь, не пропустил ли случайно, не отвлекся ли, и существует ли вообще этот поворот на самом деле, а не только на карте gps.
Живешь, лишь оглядываясь на вчера и ожидая завтра. Вроде бы ты есть, и в тоже время, тебя, словно нет.
Но бабушка Амелина всё-таки позвонила и сказала, что я могу приезжать в больницу.
И я поехала в тот же день, сразу после её звонка, хотя и было уже довольно поздно.
Амелин вышел ко мне в коридор в больничном халате, опираясь на локтевую палку, сильно обросший, похудевший и весь какой-то потухший, даже не узнать.
Но я всё равно очень обрадовалась и ждала ответных восторгов, но он лишь мутно взглянул на меня, прошел мимо, сел на потертую коричневую банкетку и, выставив вперед загипсованную ногу, просто сказал «Привет».
— Костя, как ты? — я села рядом.
— Костя? — он сосредоточенно поморщился. — Ты о чем?
— Амелин, — сказала я, приняв его слова за привычный розыгрыш. — Костя — это ты, забыл что ли?
— Забыл. Я вообще много чего забыл.
— Как это? Меня хоть помнишь?
Он повернулся и стал изучающе разглядывать моё лицо, а когда закончил, нахмурился и отвернулся.
— Ну, так, чуть-чуть. Где-то на задворках сознания, вроде помню, но очень плохо. Знаешь, мне столько таблеток дают, что не удивительно. И уколы ещё. Ты же моя учительница по математике, да? Или по русскому? Вот, видишь, нифига не помню.
— Какая учительница? — вспыхнула я. — Я же Тоня. Дети Шини и всё такое.
— Дети Шини? Это терапевтическая группа?
И мне вдруг стало очень горько и обидно, я так долго ждала этой встречи и рассчитывала совсем на другой прием. Зачем вообще пришла?
Амелин молчал, уставившись в одну точку перед собой, а я смотрела на него и надеялась на внезапное чудесное пробуждение. Потом достала из сумки батарейки для плеера и сунула ему в карман халата, но он даже не взглянул.
В конце концов, не выдержала, взяла его за руку, нащупала пальцами шрам и разжала ладонь.
— Шрам на память обо мне. Помнишь?
Он поднес ладонь к глазам, долго смотрел, затем неуверенно прошептал:
— Кровь?
— Да.
— Много крови, — в глазах потрясение. — И я её пил?
— Да! — обрадовалась я.
— И ты пила?
— Я - нет.
— Вспомнил! Ты ела чайку.
— Что? Какую ещё чайку?
— Видишь, ты тоже не помнишь.
Он опять отвернулся и тупо уставился в стену. Но я снова с силой разжала ему ту руку и сунула под нос.
— Как ты мог про эту дурацкую чайку не забыть, а меня забыть? Костя!
И тогда он резко схватил меня за палец, но не больно, а просто крепко и, наконец, улыбнулся:
— Глупенькая, ты, правда, поверила? Я же говорил, что тебя я никогда не забуду.
У нас было двадцать минут, и мы болтали взахлеб.
Мои сообщения он пока не читал, так как в этой больнице в Интернет выйти ни у кого не получалось. Но после моей записки, он клятвенно пообещал, что не будет убегать, буянить или кончать с собой, и уколы делать перестали.
Хотя он, действительно, был гораздо спокойнее и тише, чем обычно, я всё равно попросила его вести себя послушно, не разыгрывать врачей, не шутить с ними и не придуриваться, никого не шантажировать и не пугать соседей по палате, чтобы поскорее домой отпустили.
Однако внезапно время посещений закончилось, а сёстры начали ходить по палатам и гонять посетителей.
И тут я отчетливо поняла, что решительно не хочу уходить, хоть приковывай себя к банкетке, хоть ломай себе что-нибудь, чтобы меня тоже туда положили и тоже давали успокоительное.
— Это нечестно. Я только пришла. Мы что им мешаем? Просто сидим. Тихо сидим. А может, на улицу пойдем? Там же гуляют люди.
— Тоня, снаружи всё ещё зима. Я, конечно, привык ко всему, но в халате меня точно не выпустят.
— Давай, я тебе какую-нибудь одежду сейчас раздобуду. Договорюсь с кем-нибудь.
— Ты всё-таки решилась меня украсть?
— Ну, почему так всё несправедливо? Почему всё хорошее должно так быстро заканчиваться? Какая-то подлая временная ловушка.
