Мы старались отвлечь её от этих мыслей, а когда она после очередного укола засыпала, шли на кухню, курили там, иногда даже выпивали по рюмке, беспрерывно плакали и тихо, почти шёпотом, хотя мама и не могла нас слышать, обсуждали, что нам делать, когда… когда все это произойдёт.
Тему квартиры мы обсуждать боялись и не хотели. О том, чтобы кто-нибудь переехал сюда жить, не могло быть и речи. К этому времени каждая из нас самостоятельно повторила мамин путь от частной квартиры – через ожидание в очереди – к квартире пусть двухкомнатной, но своей. Правда, все мы прошли этот путь гораздо быстрее и безболезненнее, чем наша мама когда-то. А потом… Если уж мы при живых родителях здесь не жили, то как же смочь жить тут после них, когда каждый угол, каждая вещь будет напоминать об этих страшных неделях и месяцах медленного и мучительного маминого умирания.
— Лично я не смогу.
— И я.
— А я тем более.
Значит – что? Продавать? Страшно даже подумать об этом.
…Мама умерла через четыре месяца, в феврале, не дожив ровно девять дней до своего дня рождения и дня смерти бабушки, её матери.
— Сколько вы за неё хотите?
Мы называем некую некруглую цифру.
— Да вы что? Таких и цен нет в Краснодаре.
— Но это же четырёхкомнатная!
— Да, но там у вас одна комнатка такая маленькая! Я, если куплю, всё равно буду стену ломать и делать трёхкомнатную.
— Ну, это уже ваши проблемы, делайте хоть двухкомнатную, но по документам она четырёхкомнатная. Притом все комнаты раздельные.
— Да, но девятый этаж, вы не забывайте.
— Зато дом кирпичный. И лифт есть.
— Знаю я, как в этих домах лифты работают. Притом грузового нет, все на себе затаскивать.
— Ну, хорошо, ваша какая цена?
Она называет другую цифру, меньше в полтора раза.
— Вы смеётесь. Тут один район чего стоит.
— Район мне подходит. Но этаж… И потом она же у вас без ремонта, в неё ещё сколько вложить надо!
— Ну давайте так: не наша цена и не ваша, возьмём посередине. Идёт?
Длинная пауза. Все смотрят в разные стороны. Алла разглядывает ковёр над диваном. Наверное, хочет забрать. Это она привезла его когда-то родителям из очередного плавания по морям–по волнам. Женя смотрит на меня очень выразительно, по–моему, хочет сказать, что надо соглашаться. Я смотрю в окно и думаю с ужасом: господи, зачем мы это делаем? Может, ещё не поздно все остановить? Одна только Нелля смотрит в упор на эту противную бабу (нашего, кстати, возраста, тощую, наглую, ушлую в таких делах, не то, что мы), гипнотизирует её взглядом.
— Ладно, я ещё с мужем посоветуюсь, — говорит эта халда.
Господи, господи, что мы делаем? Слава богу, что мама ничего этого не знает, не слышит. Уже полгода, как её нет. Полгода спустя мы вступили в законное наследство, хотя никакого наследства она нам не завещала, то есть не отписывала, но оказалось, что это и не обязательно, а важно, что мы – родные дети и, значит, законные наследники. Наследство наше – мамина квартира. Зачем мы её продаём и почему так спешим? На дворе – 1994 год. Нам всем нужны деньги. Очень нужны.
И вот все кончено, осталось одно – освободить квартиру от вещей. И тут оказывается, что это-то и есть самое трудное. Мы ходим сюда уже целую неделю и с утра до вечера разбираем, разбираем, разбираем вещи. Сколько же всего накапливается в доме за одну только человеческую жизнь! И что со всем этим делать? Куда девать? Выбросить на помойку – рука не поднимается. Надо людям раздать. Каким людям? Ну, хотя бы соседям. Приходят какие-то женщины, раскладывают на полу простыни, увязывают в них мамины блузки, платья.
— Спасибо девочки, ваша мама такая добрая была женщина… А вы почему себе ничего не берете? Надо взять на память о родителях, а как же!
Возьмём, конечно, возьмём, что ж мы, не понимаем, что ли.
Посередине зала стоят открытыми четыре коробки, мы даже надписали их сбоку, чтобы не попутать: С., Н., А., Ж. Каждая откладывает то, что хочет взять себе.
Две фарфоровые, покрытые перламутром статуэтки, изображающие балерин, — мама привезла их когда-то из командировки в Москву, много лет они служили главным украшением серванта. Широкая ваза с синими цветами на круглых боках – весной мама ставила в неё первую сирень. Две красные, в форме помидорин, фарфоровые шкатулки – в них лежали мамины серьги и бусы.
— Я бы взяла, но они такие старомодные.
— Самое то. Ретро.
— Ну и бери себе.
Ладно, это мелочь, можно и взять, а вот мебель куда? Она ещё ничего, в приличном состоянии, мама умела ухаживать за вещами, берегла.
— Неллюшка, может, ты эту стенку и диван с креслами на дачу увезёшь? Все же память будет, приедем к вам в гости, а там мамино все стоит, а?
Нелля вздыхает, соглашается. Уже легче.
— Девчонки, смотрите, что я нашла.
Три растрёпанных картонных коробки, в них – большие, тяжёлые, с глубокими чёрными бороздками и круглыми красными наклейками в сердцевине пластинки Апрелевского завода.
