По мере того, как мы росли, наши спальные места всё время менялись. Со временем куплены были два раздвижных кресла–кровати, которые, когда их раскладывали на ночь, занимали все пространство зала, так что приходилось перелезать через них, чтобы выйти в коридор. На одном кресле стала спать Нелля, на другом — подросшая Аллочка, в то время как её кроватку в спальне отдали Женечке. Ещё через несколько лет и Женечке она стала мала. И тогда папа обложил кирпичом и застеклил деревянную веранду, отгородил её досками от входной двери и, как мог, утеплил изнутри. В эту новую «комнату» переселили бабушку. Освободившееся в спальне место заняла Нелля, а её кресло – Женечка.
Так мы прожили около двадцати лет.
Несмотря ни на что, мы любили наш дом. Ведь это взрослые понимали, что тесно, что без удобств, а мы, дети, не зная, как это бывает по–другому, были здесь вполне счастливы.
Спустя всего пару лет после вселения наш дом и двор уже утопали в зелени. Прямо за порогом цвели в низком палисаднике белые, жёлтые, кремовые розы. Большой куст тёмной сирени закрывал собою окно веранды. За домом рос чёрный и белый виноград, сорвать который можно было, не выходя из комнаты, стоило только руку протянуть в открытое окно. И чего только ещё не росло в нашем садике за окнами: яблоки–груши, вишня–черешня, клубника–малина, было даже одно маленькое, но плодовитое дерево- персик… А с другой стороны дома, рядом с сараями, поспевали в огороде редиска и морковка, лук и перец, петрушка и укроп, помидоры и огурцы, картошка и капуста.
За тем, чтобы вовремя вскопать грядки, запастись нужными семенами и рассадой, в срок посадить и потом ежедневно обильно поливать, строго следила наша бабушка.
— Сара с Юрой уже копают, а вы ещё думаете! – говорила она родителям.
Или:
— Аня с Асей уже поливают, а вы сидите! – это нам.
Чаще всего бабушка ставила нам в пример именно адыгейскую семью, как наиболее трудолюбивую и организованную. Просто так таскать от колонки к грядкам тяжёлую «поливалку» было скучно, и мы начинали бегать наперегонки с нашими ровесницами Анькой и Аськой, расплёскивая воду по всему двору и оставляя на асфальте липкие комья земли, натасканные босыми ногами с грядок. Позже взрослые рационализировали этот процесс, обзаведясь длинным шлангом, пользовались которым по очереди.
Помидоры мы срывали с куста ещё бурыми и съедали их тут же, во дворе, без хлеба и соли. Яблоки, не давая им дозреть, грызли зелёными, кислыми до оскомины. Абрикосы (мы называли их жердёлы) поглощали едва зажелтевшими, после чего у всех у нас дружно болели животы.
Что нам теснота и неудобства квартир, если все тёплое время года – с апреля по октябрь – мы проводим на улице, во дворе, на поляне за домом, где много лет лежит связка старых брёвен, отполированных нашими задами. Сидя по вечерам на этих брёвнах, дети нашего двора рассказывают друг другу страшные истории.
«На чёрной–пречёрной горе стоит чёрный–пречёрный дом, в этом чёрном- пречёрном доме стоит чёрный–пречёрный стол, за этим черным–пречёрным столом сидит чёрный–пречёрный человек…».
Сердце замирает в предвкушении страшного конца, впрочем, всем хорошо известного, но ведь важно, как именно будет произнесено последнее, самое страшное слово, и кого при этом схватит в темноте за руку рассказчик. Под нашими ногами уже влажная от росы трава, над нашими головами чёрное–пречёрное небо в звёздах, вокруг нас звенящая цикадами тишина летней ночи, а чуть поодаль светятся оранжевым светом окна нашего дома, и чья‑то мама уже зовёт из раскрытого окна:
— Дети! Домой!
А нам не хочется домой, хочется сидеть на брёвнах и слушать страшные истории. И наша поляна на разные голоса (чтобы услышали все мамы сразу) отзывается из темноты:
— Мы ещё немножко–о–о!
