Симфония чувств, жившая в мелодиях низкого голоса, наполняла пространство. Петр замер и слушал, казалось, всем телом. Поэтесса не просто читала, не только переносила слушателя в свой богатый мир, но делала его соучастником великих событий. Радостное удивление захватило и не отпускало. И мысли жили своей особой жизнью, они проникали в дивные глубины, откуда, наверное, рождается нечто великое. …То был «Реквием».
Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.
По бледной щеке поэтессы влажно протянулась полоса от глаз к верхней губе. Сейчас она стала скорбящей матерью, «плакальщицей дней погибших, тлеющей на медленном огне».
Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мной
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною, ослепшею стеной.
— Отчего же Вы не уехали тогда, как все, Анна Андреевна? — громким шепотом спросила женщина в очках.
Анна Андреевна повела плечом. Даже ее задумчивое молчание несло симфонию переживаний. Что я могу сказать больше того, что написала на бумаге? В ответ снова прозвучали стихи:
Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
— Но Вас же звали, и Вы сами оправдывали отъезжающих, ссылаясь на бегство Святого семейства в Египет и Лота из горящего Содома. В конце концов, там Вас ждала любовь.
Пусть влюбленных страсти душат,
Требуя ответа,
Мы же, милый, только души
у предела света.
Тут из затемненного угла комнаты выступил статный красавец в сюртуке. Это был Гумилев. Среди женщин прошелестело протяжное «а-а-а-х-х». Анна Андреевна порывисто встала и, опустив глаза, тихо произнесла:
— Прости меня, Коля, за то, что не сумела уберечь наш брак.
— Нет, Аня, я ни о чем не жалею, — с нежностью ответил Николай Сергеевич. — Ты научила меня верить в Бога и любить Россию. А за это и умереть не страшно.
Он поцеловал ее онемевшую руку, по-военному кивнул окружающим и вышел. В полной тишине она оглядела гостей. Все ловили каждое ее слово.
— Поверьте, я бы ушла в монастырь, — призналась она, — это единственное, что мне сейчас нужно. Если бы это было возможно.
— Видно, не зря Сталин называл Вас монахиней.
Ахматова вернулась в свое кресло и невидящим взглядом посмотрела в окно.
— Глубокое религиозное чувство Ахматовой всегда как-то ускользало от взгляда исследователей, — прошептала моя соседка, похожая на жену Пушкина, — тогда как оно стало спасением поэта на многие годы. Еще в безмятежном 1912 году она написала о своих испытаниях:
Отчего же Бог меня наказывал
Каждый день и каждый час?
Или Ангел мне указывал
Свет, невидимый для нас?
Анна Андреевна устало вздохнула:
— Хоть бы Бродский приехал и опять прочел мне «Гимн народу».
— Да вон он, идет. Легок на помине, — кивнула женщина в очках за окно, где по дороге в мятых джинсах и старом свитере шел рыжий парень лет тридцати. Его голубые глаза смотрели вверх. Он блаженно улыбался и что-то шептал. — Пока он будет идти, — а это может быть надолго — расскажу кое-что.
Вернувшись из ссылки, Бродский попросил меня устроить его в геологическую экспедицию. Я поговорила со своим шефом, позвонила Иосифу: «Приходи завтра на смотрины. Приоденься, побрейся и прояви геологический энтузиазм». Бродский явился обросший трехдневной щетиной, в неведомых утюгу парусиновых брюках. И между ними произошел такой примерно разговор:
— Ваша приятельница утверждает, что вы увлечены геологией, рветесь в поле и будете незаменимым работником.
— Могу себе представить.
— В этом году у нас три экспедиции: Кольский, Магадан и Средняя Азия. А что вам больше нравится — картирование или поиски полезных ископаемых?
— Абсолютно без разницы.
— Позвольте спросить, а что-нибудь вообще вас в жизни интересует?
— Разумеется, очень даже! Больше всего на свете меня интересует метафизическая сущность поэзии. Понимаете, поэзия — это высшая форма существования языка. В идеале — это отрицание языком своей массы и законов тяготения; устремление языка вверх, к тому началу, в котором было Слово. Видите ли, все эти терцины, секстины, децины — всего лишь многократно повторяемая разработка последовавшего за начальным Словом эха.
Иван Егорыч привстал с кресла и поманил меня рукой:
— Будьте добры, проводите вашего товарища до лифта.
Выходя вслед за Иосифом из кабинета, я оглянулась. Иван Егорыч глядел на меня безумным взором и энергично крутил пальцем у виска.
Гости засмеялись. Кто-то даже захлопал. Ободренная успехом, женщина продолжила:
