Испанцы у меня за спиной тоже вступают в хор; слов они не знают, но напевают мелодию. И вскоре «
Вот видишь, Этьен был прав: мы не одиноки, мы здесь все вместе. Снова наступает тишина, а следом меркнет и дневной свет. Каждый из нас возвращается к своей тоске, к своему страху. Скоро придется выходить на галерею и снимать одежду – всю, кроме трусов: спасибо испанским товарищам, теперь мы имеем право оставаться в них на ночь.
Забрезжил жиденький рассвет. Заключенные уже одеты и ждут завтрака. Двое дежурных тащат по мосткам котел с едой, разливая ее в протянутые миски. Заключенные расходятся по камерам, двери захлопываются, и концерт задвижек стихает. Каждый сидит сам по себе, углубившись в свое одиночество и грея руки о края своей металлической посудины. Губы тянутся к миске с варевом, втягивают солоноватую жидкость, пьют ее мелкими глотками. Пьют наступающий день.
Вчера, когда мы пели, в хоре не хватало одного голоса – голоса Энцо, лежащего в тюремном лазарете.
– Они там преспокойно ждут, когда можно будет его казнить, но мы-то должны действовать, – говорит Жак.
– Отсюда, из камеры?
– Сам видишь, Жанно, сидя здесь, мы ничего сделать не сможем, поэтому нужно навестить его в больнице, – отвечает он.
– И что дальше?
– Пока он не может стоять на ногах, они не имеют права его расстрелять. Вот и нужно помешать ему выздороветь слишком быстро, понял?
По моему взгляду Жак догадывается, что я еще не уразумел, какую роль мне отводят в этом деле; мы бросаем жребий, кому из нас двоих придется изображать болящего.
Мне никогда не везло в игре, но тогда, согласно примете, должно было бы везти в любви, так нет же, черта с два – поверьте, я знаю, что говорю!
И вот я катаюсь по полу, корчась от воображаемых болей, которые не так-то трудно изобразить, если вспомнить, где мы находимся.
Прошел целый час, прежде чем охранники сподобились явиться и взглянуть, кто это тут страдает и вопит, как ненормальный; пока я испускал душераздирающие стоны, мои сокамерники как ни в чем не бывало продолжали беседу.
– Неужели ребята раздобыли машины? – спрашивает Клод, не обращая никакого внимания на мои актерские таланты.
– Похоже, что так, – говорит Жак.
– Черт подери, они там, на воле, ездят на акции в машинах, а мы тут паримся без дела, как последние дураки.
– Да уж, хуже некуда, – бурчит Жак.
– Как думаешь, вернемся мы к ним или нет?
– Откуда я знаю… все может быть.
– А вдруг они нам помогут? – спрашивает мой братишка.
– Ты имеешь в виду ребят с воли? – уточняет Жак.
– Да, – продолжает Клод с радостно-мечтательным видом. – Вдруг они попробуют нас освободить?
– Вряд ли. Для этого им понадобится целая армия: на сторожевых вышках стоят немцы, во дворе французские охранники.
Брат призадумался; его надежды лопнули, как мыльный пузырь. Он садится спиной к стене – бледный, с унылой миной.
– Эй, Жанно, ты не можешь орать чуточку потише, а то мы друг друга не слышим! – ворчит он, а потом и вовсе умолкает.
Жак вдруг пристально смотрит на дверь камеры. За ней раздается шарканье ботинок по железному полу.
Щелкает заслонка, и в окошечке возникает багровая физиономия надзирателя. Он водит глазами, отыскивая источник воплей. В двери щелкает ключ, двое других поднимают меня и волокут наружу.
– Дай бог, чтобы это было серьезно, раз ты побеспокоил нас в неурочное время, иначе мы у тебя живо отобьем охоту к прогулкам, – говорит один из них.
– Верно, можешь не сомневаться! – подтверждает второй.
А мне наплевать, пусть зададут какую угодно трепку, лишь бы доставили в лазарет, к Энцо.
Он лежит на койке в лихорадочном полусне. Санитар принимает меня и велит лечь на каталку возле Энцо. Дождавшись, когда сторожа выйдут, он обращается ко мне.
– У тебя действительно что-то болит или ты притворился, чтобы дать себе передышку на пару часов?
Я со страдальческой гримасой указываю ему на живот; он ощупывает меня, колеблется.
– Тебе уже удаляли аппендикс?
– Кажется, нет, – лепечу я, не задумываясь о последствиях своего ответа.