– Я хотел иметь такую работу, когда был маленьким, – с легкой завистью прошептал Сэм. – Мой отец был конюхом, и я ему помогал. Люблю лошадей, честное слово. Но теперь я стану подмастерьем, так-то! Это даже лучше! Просто потрясающе! – И он принялся размахивать руками, пытаясь согреться.
Эмили плотнее закуталась в плащ, пытаясь защититься от пронизывающего ветра.
– Кто-нибудь хочет есть? – крикнул хозяин постоялого двора. Он, прихрамывая, подошел к фургону и поставил на землю большой котелок. – Вот вам немного рагу из баранины, от моих собственных щедрот. Жаль мне вас, скажу я вам. Впереди у вас еще не менее четырех дней такого пути. Проселочные дороги превратятся в тропы, а лошади охромеют прежде, чем вы доберетесь до места назначения. А когда попадете туда, начнется у вас суровая жизнь. По крайней мере, пока вы маленькие.
И он, прихрамывая, удалился, оставив детей жаться друг к другу – замерзших, молчаливых и уже напуганных. Все утреннее возбуждение испарилось. Из дверей постоялого двора выбежал мальчик, неся в руках деревянные миски, которые он высыпал прямо на землю. Одна из девочек постарше, Мириам, взяла одну себе сама, чтобы положить в нее рагу. Лиззи подползла ближе к Эмили, грея руки об миску.
– Я уже жалею, что мы поехали, – пробормотала она.
– Я тоже. Жаль, что Рози не оставила нас прямо там, у ворот работного дома, и мы не вошли туда, чтобы жить там.
– Никогда не говори так! – произнесла Мириам. – Никогда-никогда не говори, что ты хотела бы жить в работном доме. Уж лучше я буду ехать так целый месяц, пусть меня постоянно тошнит, чем я соглашусь провести еще хоть ночь в том месте.
– Все будет хорошо, вот увидишь! – присоединилась к разговору Бесс. – Тот старик ничего не знает! Мы же едем в большой особняк, помните?
Но в конечном итоге трактирщик оказался прав. Дети потеряли счет дням и ночам; они все время жили в темноте, лежали на колючей соломе, толкая друг друга, пока все не покрылись синяками. На последнем отрезке пути им казалось, что фургон едет по длинному крутому склону, накреняясь и постоянно угрожая перевернуться. Они слышали, как кучер стегает лошадей и ругает их на чем свет стоит за то, что у каждой из них всего по четыре ноги. И только когда все они, даже Сэм и Бесс, думали уже, что сейчас наступит конец, фургон затрясся и остановился.
– Приехали! Мы наконец-то приехали, и больше я подобное путешествие повторять не намерен! – рявкнул кучер. – Вылезайте и радуйтесь, что не упали в воду!
Когда двери фургона распахнулись, внутрь ворвался ледяной ветер и дети стали выбираться наружу. Лиззи цеплялась за руку Эмили, напуганная звуками бушующей воды. Рядом протекала стремительная и бурная река, заглушая все звуки, кроме тонкого завывания ветра. Сквозь быстро проносившиеся по небу облака проглядывала луна, похожая на огромный моргающий глаз, освещая и наделяя тенями огромные склоны окружавших их холмов, словно придавливая их со всех сторон. Вдалеке они увидели массивный дом с сотнями незрячих глаз.
К ним подошла женщина с опущенной головой, чтобы ветер не дул в лицо, в руке она держала фонарь, которым освещала себе путь по ухабистой земле. Свободной рукой она придерживала черные юбки, трепетавшие вокруг ее ног, как крылья растрепанной вороны. Подойдя к ним, она подняла голову, и дети узнали в ней миссис Клеггинс, которая, судя по всему, путешествовала гораздо быстрее, чем они, – в своей удобной карете. Не сказав ни слова, она жестом велела детям следовать за ней. Они подняли с земли свои маленькие узелки, обхватили их руками, потому что это было единственное, что было у них в этом мире. У Лиззи была тряпичная кукла Рози и серое платье, завернутое в одеяло, у Эмили – шерстяная циновка. Все остальное, что у них было, осталось в Большом доме и, скорее всего, к этому моменту уже оказалось выброшено.
Дети молча шли за миссис Клеггинс. Та открыла дверь большого белого здания и встала в проеме, пересчитывая входящих. Когда она закрыла дверь, завывание ветра и шум реки стали тише, хотя ставни хлопали, а пламя свечей трепетало, словно сухие листья на ветру; в очаге шипел, потрескивал и плевался искрами огонь. У длинного стола стояла массивная женщина, раскладывавшая горы одежды. Еще в комнате стояли ряды деревянных столов и скамеек, и миссис Клеггинс велела детям сесть. Сама она встала спиной к огню.
– Это дом для учащихся, – сказала она со своим странным тягучим акцентом. – А я здесь экономка. Вы будете делать все, что я вам скажу. И не будете делать ничего, не спросив меня. Спальня девочек на втором этаже, спальня мальчиков – выше. Подниматься туда вы можете только на время сна. Все остальное время вы будете проводить в классной комнате или работать на фабрике.
– Скажите, мисс… – перебила ее Бесс.
Миссис Клеггинс замерла с открытым ртом и простояла так довольно долго, прежде чем закрыла его. На Бесс она внимания не обратила.
