— Но уж ему, наверное, пятьдесят, хотя он хорошо сохранился.
— Значит мог бы еще жениться, — прошептала хозяйка.
Женщины вообще видят в мужчине только мужа, на тех же, которые для этого не пригодны, смотрят, как на пустой орех, валяющийся между сором.
Вспомнив, что ему надо было рано идти в предместье, Валек быстро взялся за шляпу. Хозяйке это не понравилось, и она сделала недовольную мину.
— Как, вам некогда! — сказала она. — Куда же это? К новому знакомцу?
— Нет, у меня есть дело.
— Дело сердца? — прошептала пани Поз.
— Вот нашли для этого удобное время! — сказал Валек, пожимая плечами, и вышел.
"Любопытно было бы знать, куда он так помчался?" — подумала хозяйка, кликнула Ганку и сказала ей что-то на ухо.
Через минуту, накинув платок на голову, девушка выходила из дому, а когда Юзя спросила ее о причине ухода, Ганка только лукаво улыбнулась.
Валек выбрался на вчерашнюю тропинку за садами и незамеченный вышел к предместью. Ему казалось, что никто его не увидит. Издали уже он узнал на заборе девочку, которая, завидев его, начала быстро подавать ему знаки, чтоб шел скорее, а когда ов махнул рукою, убежала в хату.
Валек поспешил войти. В первой комнате ожидала его девочка, как бы приодетая немного в более свежие лохмотья; к толстой рубашке приколола она розу на шее, а волосы украсила свежесорванным цветком.
Она смотрела во все глаза на Валека и указала рукою на перегородку.
Войдя туда, Лузинский не мог ничего разглядеть сразу, так было там темно, и только через минуту увидел на постели старуху, лицо которой было испещрено мелкими морщинами. Старуха пристально всматривалась в гостя небольшими красноватыми глазами.
— Я вижу перед собою пана Лузинского? — спросила она слабым и как бы испуганным голосом.
— Да.
— Здешний?
— Я родился здесь, но не знаю родителей. В метрике только нашел, что отца звали Марком.
— Марком? А когда это было?
— Двадцать два или двадцать три года тому назад.
— Что же с ним сталось?
— Не знаю.
— Ас вами?
— Доктор взял меня на воспитание.
— И он ничего не говорил вам о родителях?
— Ни слова. Спрашивал его я не раз, но он постоянно отвечал, что ничего не знает. Из бумаг, оставшихся после матери, я вижу, что она звалась Терезой и жила у родных в Турове.
У старухи из глаз покатились слезы, которые она отирала рукавом толстой рубашки; она как бы хотела сказать что-то, но не решалась. Наконец, знаком руки велела уйти девочке, стоявшей у порога и прислушивавшейся к разговору.
— Я, может быть, и могла бы рассказать вам кое-что, — отозвалась она дрожащим голосом. — Но зачем, к чему вам знать это?
— Говорите, пожалуйста, говорите! — воскликнул с живостью Лузинский. — Я должен, я обязан знать прошлое моих родителей!
— Но вы, Бога ради, не выдайте меня!
— О насчет этого не беспокойтесь.
— А когда умру, — прибавила старушка, — то велите отслужить по мне панихиду в приходском костеле.
Наступило молчание.
— Нечего запираться, — продолжала она через несколько времени, — отец ваш Марк был младшим братом моего мужа. Родители их давно умерли, и мы еще не испытывали большой нужды. Из троих братьев Марк самый меньшой; он был живой, способный, но ему не хотелось трудиться в хате. Поступил он в школу; говорили, что отлично учился, но и шалил сильно и никогда не слушался. Муж мой, как старший брат, наказывал его; они начали ссориться беспрестанно, так что Марк принудил братьев разделиться и, взяв свою часть деньгами, отчего мы задолжали жидам, — оставил родительский дом. Долго о нем не было никакого слуху, только мой муж, который не любил его, постоянно говаривал: "Увидите, что ему не миновать виселицы". Я, как могла, защищала его. Вдруг пришло известие, что он в Турове, у графа. Мы подумали, что он поступил экономом или писарем, потому что был способный и кое-чему понаучился, но муж однажды приходит и говорит: "А знаете, куда он попал? — Надел ливрею и служит лакеем!" Хотя, может быть, и нет ничего дурного переменять за столом тарелки, и в такой службе можно остаться порядочным человеком, но нам было как-то стыдно. Горожане неохотно идут в лакеи, и нам было жаль Марка. Но мы полагали, что, вероятно, уж страшная нужда толкнула его на эту дорогу. Мы знали, как он был горд, вспыльчив, настоящий недотрога, и знали, как тяжела ему должна казаться лакейская служба. Но кто взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Валек нахмурился, опустил глаза. Отец его был лакеем, и молодой человек чувствовал, как стыд овладевал им.
