Так в семье появился еще один мальчик, Кучкар. Через несколько дней он тяжело заболел. «Случай безнадежный, — сказал врач, — не поможет и больница». В больнице к тому же не было ни одного места. Хамит ни вышел от врача, пока тот не согласился поставить койку в своем кабинете. Рядом с койкой присела на стул Мангит-апа. Она провела в больнице шесть месяцев, ухаживая за чужим ребенком. А ведь всю свою жизнь не признавала больниц. И выходили Кучкара. Стал он самым сильным, самым озорным сыном в семье.
«В ту же зиму я повстречал Арслана, — продолжает Хамит, — на углу улицы Карла Маркса и Ленина. Он был синий от холода, но не плакал. Я взял его за руку, он пошел и ни о чем по дороге не спрашивал. А потом, возвращаюсь раз с работы, вижу на Пушкинской женщины обступили мальчонку лет трех, чистый такой, игрушку в руках держит. «Давно он здесь?» — спрашиваю. «Часа три». — «Ладно, — говорю, — идите, я подежурю». Честно, до самой темноты ждал, но никто за мальчиком не пришел. Мой отец назвал его Суннатом».
И наконец — рассказ про Лизу (здесь уже не сдерживается, плачет Хамит):
«Несколько раз замечал ее у малярийной станции, ходила в грязном платье, что-то искала. А тут пришла к нашему двору, смотрит через забор, как ребята во дворе играют. Я ее узнал и спрашиваю: «Что ты на малярийной станции делаешь?» Испугалась, но отвечает: «Когда все уходят, я там сплю». Ну, не мог я стерпеть и взял ее в дом».
«Не мог я стерпеть…» Не мог, как те украинские женщины, которые, рискуя попасть на глаза врагу, подобрали его, умирающего, на берегу Днепра в октябре 1943 года.
«…Это — человек!» — услышал над собою солдат Саматов сквозь тяжелый, похожий на смерть сон. Разомкнул веки, но ничего не увидел, только белое и холодное запорошило глаза. Догадался, что занесен снегом, и лишь дыхание пробивает маленькую пещеру в сугробе. Застонал, чтоб подтвердить: да, я человек, я жив!
Снова очнулся уже в погребе — кто-то перевязывал его раны. И увидел два женских лица — совсем молодое и постарше. Прошептал: «Пить». Ему принесли растопленного снега. «И колодец, и дом разбомбило», — сказала молодая. Раскрошив, положили ему в рот немного макухи, кусочек сахара. Он проглотил. Они радовались вслух: «Оживает наш солдат».
Утром женщины запрягли в тележку корову и отвезли его в госпиталь. Больше он никогда их не видел. Как звать тех украинских женщин — Хамит не знал, отблагодарить их ничем не мог. И одно было утешение: он отблагодарит их тем, что сам никогда не пройдет мимо горя.
Когда он приводил домой голодных, раздетых детей, Мангит-апа говорила: «Кто бы он ни был, это — человек». И Хамиту были эти слова знакомы. И успокаивался он: правильно идет по жизни. Добро добром оборачивается.
«…Нуримахаммат… Местные жители говорили, что в их мечети умер человек, просивший по дворам хлеб. А сын его остался один, ходит по базарам с собакой, ночью спит на кладбище. Кровь у меня вскипела, когда все это услышал, постановил себе разыскать мальчишку. А он долго бегал, прятался от меня — не хотел ехать. Дорожил своей свободой и своей собакой. Пес, правда, большой, хороший. Нашего Шарика видели? Это той собаки сын… Вот какой теперь Нуримахаммат, шестерых детей имеет. А вот Арслан. Красавец!»
По ковру разбросан веер фотографий. Среди них вихрастый, с упрямыми глазами Иван, туркмен Кучкар, таджик Нуримахаммат, белорус Женя, еврейка Лиза. Своего старшего, свою гордость — Доната («Он главный инженер нашего маслозавода!») Хамит причисляет порой к украинцам, хотя он русский. Случайно или из особой любви к Украине? Он, не умеющий хитрить, допускает это невинное лукавство просто потому, что национальность в его понятии мало что значит. Впрочем, как и другие названия человека, не имеющие отношения к сути человека. Например, фамилия. Не стал же Хамит всех детей в Саматовых переводить. Кто помнил прежнюю свою фамилию, с ней и остался. Всех детей занес в домовую книгу, а как оформлять, знать не знал. «Документы нужны? Люди живые — вот мои документы», — улыбается Хамит. Тогда он думал только об одном — как прокормить детей. «Правду сказать, ничего у нас, кроме вшей и соломы, к концу войны не было. Зимой на всех детей пара галош одна, по нужде выйти — очередь ждали».
Не думал тогда Хамит, богат он или беден, не загадывал, чем будет кормить детей завтра, спешил спасти — не упустить детскую жизнь. На фронте убедился: есть одно богатство на свете — человеческая жизнь, но как же хрупка она, как мгновенно может оборваться… А тут ребенок, тонкий росток. Можно ли медлить?
Горше всего было видеть, как страдают на войне дети. Сможет ли забыть Хамит обезумевшую мать, которая идет по фронтовой дороге и баюкает мертвого ребенка? А ребенка, который сосет грудь убитой матери, можно забыть? На войне Хамит должен был воевать. А теперь пришло время спасать жизнь, согревать ее в детях изо всех сил и возможностей.
