На выходе из приемного покоя мы еще раз столкнулись с доктором Гаировым. Только лицо у него было озабоченное и глаза тревожные. На каталке лежал очень бледный мальчик и тихонечко стонал. Рядом плакала женщина в застегнутом не на те пуговицы пальто, испуганный мужчина мял в руках кепку. Доктор обернулся к ним, что-то сказал женщине и положил мужчине руку на плечо. Женщина сквозь слезы закивала, мужчина помог ей сесть, и они замерли в ожидании. А доктор мягко, но твердо стал давать указания: все засуетились, подхватили каталку и скрылись за дверями с надписью «Операционная». Пропустив вперед Танечку, доктор на минуту обернулся, улыбнулся мне, помахал рукой, потом дверь за ним закрылась и над ней зажглась тревожная надпись: «Тихо, идет операция». Мама прижала мою голову к своей груди. Нянечка что-то неожиданно тихо говорила родителям мальчика, те согласно кивали, его мама даже попыталась улыбнуться.
Мы, почему-то почти на цыпочках, вышли и без звука притворили дверь приемного покоя.
Пошел снег. В такси было тепло и уютно. Мама с папой о чем-то тихонько шептались. Такси плавно катилось по Литейному. Хлопья летели навстречу, и слышалось только хлопотливое шуршание дворников по лобовому стеклу.
С Литейного свернули на Чайковского, а потом под арку направо и, миновав два двора-колодца, остановились у нашего дома. На улице было темно и тихо, светилось только наше окно на втором этаже, за которым сходила с ума от неизвестности баба Геня.
Мы поднялись на второй этаж. Дверь квартиры уже была открыта, на кухне к запаху обеда примешивался стойкий запах валерьянки.
Меня уложили. Перед тем как погрузиться в сон, я приоткрыл глаза. Они все стояли надо мной вчетвером и молча смотрели. В их глазах было столько любви и тревоги, что мне захотелось почему-то плакать.
Утром я проснулся абсолютно здоровый и счастливый.
Кстати, болел я с тех пор гораздо меньше. Женщины были довольны и к папиным методам воспитания стали относиться с бо́льшим доверием. А летом я научился плавать и кататься на велосипеде, при этом чуть не утонув и только чудом не сломав шею.
После бурной зимы семья таки решила, что юг может способствовать восстановлению здоровья и, кстати, не только моего. Тем более что с Ригой не складывалось – дедушке Осипу уже было трудно каждый день мотаться на взморье, а оставлять бабушку Серафиму одну мне на растерзание сочли опасным и негуманным. Поэтому решили предоставить бабушкам и дедушкам заслуженный отпуск, который больше смахивал на интенсивную реабилитацию, а моих родителей сослать со мной по этапу на море. Не все котам масленица!
Собрались оперативно, за каких-нибудь пару месяцев. Самое необходимое удалось упаковать в три чемодана, две увесистые корзины и походный рюкзак. Папа стал снова заниматься с гантелями по утрам, ему же предстояло все это таскать – у мамы руки должны быть полностью свободны, чтобы не отпускать меня ни на секунду. Она даже пошла проверить зрение и слух. Тренировались спать по очереди и ограничивали сон пятью-шестью часами. Ехать решили в Очаков, потому что уже известный вам друг деда Осипа, Самуил, имел топографическую карту этой местности, а также знакомых на всех уровнях. Он, если помните, там гинекологом не один год проработал и, соответственно, его помнили все: от первого секретаря райкома партии до директора местного рынка. Кто знает, что может понадобиться при моем-то умении создавать проблемы на ровном месте? Словом, решили поездом до Одессы, а потом до Очакова на машине. В Одессе нас должен был встретить знакомый Самуила.
Папа по выходным прорабатывал топографическую карту, чтобы безошибочно ориентироваться на местности. Дедушка Миша экзаменовал его, ставя все более сложные задачи типа: куда может пойти ребенок, потерявшийся в овощных рядах на местном рынке семь минут назад? Папа, практически с завязанными глазами, должен был сориентироваться на местности, далее при помощи волонтеров (телефоны прилагались) окружить указанный квадрат, в краткие сроки определить по азимуту местонахождение объекта, отрезать пути к отступлению, блокируя соседние улицы и победоносно завершить операцию по возвращению меня в лоно семьи.
Телефоны, адреса, лица волонтеров папа должен был выучить наизусть и отвечать ночью без запинки. Во всю мою одежду, включая трусы, вшивались записки с адресом, телефоном, группой крови и благодарностью за оказание помощи при поимке особо любимого внука и сына.
Заставив Самуила разослать мои фотографии в профиль и анфас в обком, райком, милицию, больницы, ветеринарные лечебницы и даже зачем-то в кожно-венерологический диспансер, деда Миша наконец слегка угомонился. На едкую папину иронию, типа: «Вам бы диверсии в тылу врага готовить!» – отмалчивался, а если папа совсем зарывался, то многозначительно поглядывал на камин, намекая, что папа может и вообще никуда не поехать. Мол, и так скрепя сердце доверяю самое дорогое.
