Инес поднялась, в последний момент догадавшись отдёрнуть руку, и вышла, вздёрнув подбородок. Они миновали длинный коридор, по которому бродил Пепе, и выбрались во дворик, куда более скромный, чем в особняке Хенильи, но вода бежала и здесь.
– Уф, – мотнул головой Диего, – ну и перетрусил же я, когда вы остались. Пойми этот подонок, что вы на нашей стороне, вам было бы не вернуться…
– Я слишком устала, – невпопад ответила Инес. Все обойдётся, она вернётся в Доньидо, а когда улягутся слухи, уедет в Ригаско. Хватит с неё столицы, двора, чужой любви и собственной глупости. – Вы хорошо придумали с этим негодяем. Теперь он вас не предаст.
– Это не я придумал, – улыбнулся Диего, – а ваш брат. Я делать из грязи хлеб, а из крыс – голубков не умею.
Глаза Фарагуандо сияли неистовым светом, словно у апостола Павла с фрески в дворцовом храме. Коломбо взмахнул крыльями и горделиво перепорхнул к потеснившимся собратьям. Торрихос неподвижно застыл в кресле, Пленилунья тоже молчал, вперив взгляд в белокрылых птиц – не двух, трёх! Решившись на подлог, кардинал почти подписал себе приговор, главе Протекты осталось пережить падение соперника и не упасть при этом самому. Что оставалось брату Хуану, лучше было не думать. Конечно, Фарагуандо всего лишь королевский духовник, а импарсиалы держат ответ только перед Рэмой, но лгать «святому Мартину» опасней, чем самой Хуане. Для её величества слово духовника равносильно слову Господа, а его святейшество прислушается к владычице сильнейшего из мундиалитских королевств. Из страха перед сожравшей Лоасс ересью и оскалом Ротбартов.
– Молчание брата Хуана понятно, – пророкотал Фарагуандо, – хоть и недопустимо. Нет оправданья тому, кто покрывает омерзительное преступление. Более виновен лишь скрывший чудо или же знамение Божие. Брат Хуан сегодня же начнёт искупать содеянное, но сперва закончим с собравшим нас делом. Все вы, здесь присутствующие, знаете лишь часть правды, и двое из вас скрывают своё знание, но сколь тщетны эти усилия перед лицом Господа.
«Часть правды»… Хайме знал всё, это Коломбо что-то проглядел, и не «что-то», а случившееся в доме. Голубь мог заметить их с де Гуальдо над трупом Гомеса, подслушать разговоры у фонтана, проследить за уходящими, но тайну Хенильи фидусьяр не знал и смерти Арбусто не видел, а покойник не был дураком. Из доклада Гомеса он понял всё или почти всё. О том, что истину можно установить через фидусьяра, капитан, к своему несчастью, не знал. А брат Хуан, опять-таки к своему несчастью, не знал, что фидусьяр может следить за спутником не только с его плеча.
– Моя вина. – Хайме стремительно опустился на колени, но не рассчитал, вернее, не учёл старую рану, бессонную ночь и яд. Окно с голубями подёрнулось рябью, и рябь эта понеслась по кругу, словно Хайме оказался на ярмарочной карусели, все кружилось глухо урчащим мутным колесом, и только взгляд лысеющего апостола продолжал буравить душу.
– Моя вина! – Суадит более, чем прав, с такой головой не выдержать не то что допроса с пристрастием – долгого разговора. – Я хотел скрыть чужой грех… Он пятнал… честь… Онсии…
– Брату Хуану нужен врач! – Пленилунья. Тоже хочет скрыть грех, правда другой, вот и тянет время, а Торрихос молчит… Он ничего не знал. Он и вправду ничего не знал! Господи, неужели эта тварь теперь говорит только со святыми?
– Святой отец, я могу… Я здоров и должен понести наказание.
– Ты его понесёшь! – пообещал Фарагуандо. – Но Господь не для того исцелил тебя, чтобы ты наносил себе вред, изнуряя своё тело. Ты предназначен для иного. Поднимись и сядь.
Подняться было ещё трудней, чем упасть, но Хайме это как-то удалось. Альгвазил принёс воды, врач-мундиалит, словно карауливший за дверью, вцепился в руку.
–
Ангел, открывший истину… Суадит, пообещавший лёгкую смерть? Если б Хайме стоял, он бы свалился ещё раз. Импарсиал покосился на окно – Коломбо, раздуваясь от гордости, восседал между чужим голубем и мохноногим Торрихоса. Если это был бред, то на удивление чёткий, хотя альконийский холм Хайме тоже видел, как наяву.
– Святой отец, – врач, как и Санчес, смотрел только на великого Фарагуандо, – я подозреваю худшее… Необходимы срочные меры…
– Ангел Господень уже исцелил меня, – прервал лекарское блеянье Хайме. Если происходящее не сон, Фарагуандо ответит. Не важно, что, главное, будет ясно, на каком они свете. И Торрихос что-то да поймёт.
– Ты признаешь, что по малодушию скрыл случившееся с тобой и отрёкся, как отрекался Пётр?
– Моя вина, – пробормотал Хайме, с трудом разбирая собственный голос.
– Ему можно говорить? – забеспокоился Пленилунья.
– Весьма нежелательно.
