– Перес! – И Хайме разом стало не до лоасских интриг. Альконья выпускала жертву за жертвой, чтобы с рассветом вновь пожрать. Возможно, с прибылью.
– Хулио Перес! – резко бросил импарсиал застывшему перед статуей мертвецу. – Именем Священного Трибунала Муэны ты вызван свидетелем по делу Гонсало де Хенилья. Только что ты в присутствии свидетелей подтвердил своё знакомство с упомянутым Хенильей.
– Я был ординарцем дона Гонсало. – Лоасский полковник знает, что мёртв, мальчишка, похоже, нет, а Перес?
– Ты был при командоре Муэны в тот день, когда пришли хаммериане?
Увидит Гонсало бывшего подручного или нет? Не увидел, но это ничего не значит. Орел Онсии никогда не забывал, кому и что говорит, потому его и считали правдивым. Хайме тоже считал. До недавнего времени.
– Я был с командором, сеньор. Как и всегда. – Перес смотрел не на Хайме, а на статую, но в этом ничего удивительного не было, тем паче Хенилья зашевелился.
– Я явился по первому требованию Священного Трибунала, – изрёк он, – но я не привык ждать. Пусть мне предъявят доказательства моей вины, настоящие доказательства, а не лживые вымыслы убийцы и распутника.
Командор знал толк в допросах и лет десять назад превратил бы Хайме из судьи в ответчика, но сейчас коса нашла на камень. Или камень на косу?
– Вашим ординарцем в Сургосе был Хулио Перес? – деловито уточнил импарсиал, пропустив мимо ушей претензию.
– Да, – сменил тон командор. – Я вспоминаю это имя и этого человека. Это был честный солдат.
– Он здесь.
– Этого не может быть. Он убит.
– Кем?
– Неизвестно. По моему приказу Перес пошёл справиться о здоровье сеньора де Реваля и не вернулся. Подозрения пали на хитано, но допросить их не удалось. Адуар внезапно покинул Сургос, а я готовился к Лоасскому маршу и не мог уделить расследованию должного внимания, хоть и сожалел о Пересе. Очень сожалел.
– Что ж, – Хайме перевёл взгляд на бывшего ординарца, – кто тебя убил?
Безумное дело, безумные вопросы, безумная ночь…
– Вожак хитано, – не стал скрытничать Перес, – его зовут Мигелито.
– Почему?
– Я видел, как он выскользнул из одной комнаты в гостинице, только и всего. Я не ожидал удара, ведь хитано дрались вместе с нами.
– Ты не путаешь?
– Нет, сеньор.
– Дон Диего, вы подтверждаете, что этого человека убил Мигелито?
– Он мне так сказал.
– Что видели вы?
– Перес вошёл в комнату, где лежал я, и вынул нож. Мигелито был со мной, но его скрывал полог. Он отобрал нож и вывел убийцу из комнаты. Потом вернулся за мной и сказал, что тот мёртв.
– Перес, почему ты хотел убить этого человека?
– Сеньор, я никогда его не видел!
– Видел, только он был младше на семнадцать лет. Его имя Леон-Диего де Гуальдо. Теперь вспомнил?
– Я слышал, что он вёз письмо командору и расшибся.
– И это всё?
– Да, сеньор.
– Ты не видел, как он приехал, и не брался поводить его коня?
– Нет, сеньор. К дону Гонсало в тот день не приезжал никто.
– Ты был не только ординарцем, но и конюхом?
– Да, сеньор.
– Ты любишь лошадей?
– Да, сеньор, – показалось или голос слегка дрогнул? Как бы то ни было, это единственная возможность загнать лжеца в угол. Если только Перес лжец…
– Что бы ты сказал о конюхе, покалечившем коня? Намеренно покалечившем. Лошадь долго бежала, конюх взялся её обиходить, а вместо этого отвёл в холмы, перебил ногу и бросил. Она пыталась встать и звала, но рядом не было никого, кроме мёртвого хозяина. Его тоже убили, но сразу, а конь должен был умирать долго. Что ты думаешь об этом человеке, Хулио Перес?
– Это… Это безбожно, сеньор!
– Да, – согласился Хайме, – это безбожно. Человек грешен, конь – нет. Значит, ты любил лошадей? Так отвечай за то, что предал и их. Пикаро!
Де Реваль не был уверен, что у него получится, но Пикаро пришёл. Он тоже помнил и тоже хотел знать. Осёдланный конь показался из-за камней и, ковыляя на трёх ногах, побрёл к Пересу, а тот… Тот сперва замер, не веря своим глазам, а потом бросился к скалам, но на его пути стоял гнедой жеребец с белой отметиной. Конюх шарахнулся к озеру, вода откликнулась болезненным ржаньем. Пикаро выбрался на берег и, не отряхиваясь, по колено в тумане потащился навстречу дрожащему человеку. Хайме узнал подаренное отцом синаитское седло, потом его вернули в Реваль, но теперь оно кое-как болталось на мёртвой лошади. Конь не скалился, не прижимал ушей, просто раз за разом выступая из ночного марева, ковылял навстречу тому, кто его погубил. Кони не лгут, кони помнят… Люди тоже помнят.
Перес затравленно оглянулся и бросился к статуе, но на пути у него вновь оказался Пикаро. Жеребец пытался поджать изувеченную ногу, а из тёмных блестящих глаз вытекала слеза за слезой.
– Ты признаёшь свою вину, Хулио Перес? – крикнул Хайме, чувствуя, что задыхается. – Ты покалечил коня? Ты приходил убить всадника?
– Да, – заорал бывший конюх в плачущую гнедую морду. – Да! Это я… Я тебя покалечил. Я не хотел! Мне приказали… Дон Гонсало приказал… Так было надо… Уйди… Во имя Господа!
Диего не лгал и не бредил – гонец добрался до Сургоса, отдал повод конюху Хенильи и поднялся к командору. Чтобы вновь оказаться в раскалённых холмах.
