Иногда ему снились люди, но чаще берега оставались пустынными, только менялся цвет неба и воды. Спящий любил свои сны, но любил и пробуждения, когда озеро стремительно уходило вниз, тело становилось крылатым, а земля – далёкой и плоской. Он знал, что жизнь – это солнце и полёт, сон – берег озера, а смерть – каменная клетка и долетающее сквозь неё бормотанье. И ещё он помнил, что кроме снов и полёта было что-то ещё…
– До сих пор не могу поверить! – Молодой человек глядел Спящему прямо в лицо. – Всё знаю, а не могу. Здравствуй, отец!
Отец? Чей? Взволнованное молодое лицо и в самом деле казалось знакомым. Человек подошёл ещё ближе, протянул руку, коснувшись Спящего, но это был сон, и тот ничего не почувствовал.
– Я его помню. – Офицер говорил, не оборачиваясь, он не мог видеть подошедшего спутника, зато его видел Спящий, и не в первый раз. Беловолосый силач ему снился чаще других. Горец, женщина с пепельными волосами и маленькая девочка. Порой с ними бывал мужчина с повадками воина и упрямым взглядом. Когда воин появлялся один, сон становился тревожным, словно перед грозой.
– Я был совсем маленьким, но я помню, – повторил странный гость. – Мне говорили: «Мы пойдём к отцу», – и я знал, что мама будет стоять на коленях. Для меня идти к отцу означало церковь. Потом Гьомар сказала, что стоять на коленях можно в любой церкви, а отец лежит в королевской. Я не понимал, почему он лежит, если он стоит. Мне объяснил дядя Хайме. Он ведь был с отцом, с вами, и выжил…
– Дон Хайме дрался не хуже прочих, – произнёс горец, и Спящий понял, что слышал это имя прежде.
– Дядя мечтал стать офицером, – негромко откликнулся юноша, – помешала рана. Я ношу шпагу за него и за отца, но лоассцы… Война, Фарабундо, ещё не самое страшное! Если б отец не погиб, он бы дошёл до королевы, он бы объяснил…
Горец опустил голову. Не понял? Спящий тоже не понимал, но королеву он вспомнил. Она была такой молодой и всё время оглядывалась, словно кого-то искала. Однажды он подвёл её к креслу и встал рядом. Королева смотрела куда-то вниз и улыбалась, но что было внизу? Что там вообще было?
– Я должен идти, – в голосе офицера слышалась горечь, – должен вернуться в полк, но я не хочу воевать за Саграду!
– Ты не хочешь уходить? – проснулось озеро. – Ты можешь остаться…
– Гуальдо вас принял, – подтвердил Фарабундо. Его руки были пусты, но Спящий словно бы видел в них дубину. – Хозяева рады будут. Скоро ночь… Одним словом, ТА ночь…
– Я помню. Я родился через полгода после их смерти. Невесёлое будет у меня совершеннолетие, отец, но ты бы не прятался. И я не стану. Всегда можно что-то сделать, даже если нельзя. Нет, Фарабундо, я не останусь. Не могу. Я – де Ригаско, значит, я должен.
– Кому? – спросили Фарабундо и озеро.
– Не знаю, – де Ригаско сосредоточенно свёл брови, – наверное, всем… Отцу, тем, кто был с ним, друзьям, солдатам, дяде…
Он тоже был должен… Хитане, что стояла у дороги с цветком в волосах. Он спросил, а девушка ответила. Она пришла из-за перевала, где правит та, что вечно косит. Он подарил ей кольцо за цветок… Нет, это она бросила ему цветок. Хитана хотела оседлать коня, ведь его ждали… ждала… У той, второй, были голубые глаза и светлые волосы, она испугалась цветка, а он оставил её и ушёл. Чтобы прогнать ту, что косит. Цвёл шиповник, катились вниз камни. Рядом кто-то стоял… Хайме! Он тоже был там. Вместе с Фарабундо и другими. Они смотрели вниз на дорогу, хотя могли уйти… Они были должны.
С высоты, с истинной высоты он бы заметил чужаков раньше, но тогда Спящий не знал полёта, как и те, кто был с ним. Они стояли в зарослях торчевника и ждали, а в выгоревшем небе кружили хозяева. Они тоже ждали, а потом полилась кровь. Сперва чужая…
– Я помню! – отчётливо сказал Спящий и поднялся, – Я все помню…
Тёплая волна лениво лизнула разноцветную гальку, заплясало на бронзовом клинке предвечернее солнце, сухо прошелестела испуганная желтоголовица и исчезла под осколком мрамора. Гости ушли, а он и не заметил.
– Я его видел, – негромко произнёс Спящий, – готов поклясться, что я его видел… Зачем он приходил?..
– Разве ты не узнал? – спросило озеро. – У него твои глаза… У меня твоё кольцо…
На лицевой стороне жетона сжимал в клюве оливковую ветвь голубь. Мастер сделал всё возможное и невозможное, с великим тщанием изобразив малейшие подробности вплоть до коготков на лапках и прожилок на крохотных листочках. Двенадцать серебряных кружков, ожидая хозяев, празднично поблёскивали на столе. Вечером семь перекочуют к членам Совета Общества Пречистой Девы Марии. Нового монашеского ордена, наконец признанного папской буллой Regimini militantis ecclesiae.
