Если провести в постели ещё час, муж, уезжая, постучит к ней, поцелует сперва в лоб, потом в губы, скажет то, что он всегда говорит уходя, и оставит её в покое. Может быть, навсегда. Эжени дотянулась до звонка и вызвала горничную.
В столовую баронесса вошла, когда Жером, дожидаясь завтрака, просматривал утренние газеты и курил. Он тут же погасил папиросу, поднялся и, поцеловав жену в щёку, спросил, как она спала. Эжени рассеянно улыбнулась и, как обычно, когда они оказывались за столом лишь вдвоём, села напротив мужа. Завтрак прошёл под рассуждения барона о причинах поражения и вредном воздействии бекона на печень. Когда внесли кофе, Эжени поняла, что откладывать дальше невозможно.
– Жером, – спросила она дрогнувшим голосом, – тебе обязательно ехать?
Де Шавине отложил салфетку и покачал головой с тем серьёзным и слегка печальным видом, который раньше вызывал у Эжени приступ щемящей нежности, а теперь неловкость и стыд за себя прежнюю. К несчастью, под взглядом мужа она по-прежнему опускала глаза и заливалась румянцем. Жером не замечал перемен, он не сомневался в любви жены, и это тоже было мучением.
– Видишь ли, дорогая… – Барон выждал, пока выйдет лакей, и Эжени стало противно. Старик Симон поступил к де Мариньи ещё до её рождения. Выдать недоброжелателям политические тайны он не мог, к тому же бедняга становился туг на ухо. – Видишь ли, мы стоим на пороге очень важных перемен. Ильская неудача привела к серьёзному кризису. Рождественские каникулы отложены на неопределённое время. Часть депутатов, традиционно поддерживавших Кабинет, от него откачнулась, а некоторые даже примкнули к Маршану. Положение премьера стало неустойчивым; чтобы не допустить дальнейшего ухудшения, ему придётся пойти на компромисс, и первые телодвижения в этом направлении уже сделаны.
Нет сомнений, что премьер сохранит свой пост и ему поручат сформировать новый Кабинет. Однако он будет вынужден отдать два или три портфеля умеренной оппозиции. Маршан исключается, на это премьер не пойдёт, и его можно понять, но тогда остаётся не так много кандидатур. Милая, ты хочешь стать госпожой министершей?
– Наверное. – Минутами она почти ненавидела мужа. Сейчас была именно такая минута, и именно поэтому Эжени заставила себя произнести: – Прошу тебя, останься.
– Дорогая моя, это невозможно. Разве что, – он заговорщицки улыбнулся, – такова воля императора.
– Это… Это всего-навсего моя просьба.
– Эжени, мне в самом деле очень жаль, но от результатов инспекции слишком многое зависит, я же тебе все объяснил. Вспомни жён цезарей, они провожали своих мужей с улыбкой, а ведь в их времена не было ни телеграфа, ни железных дорог. Я телеграфирую тебе сразу же по прибытии в Орлеан.
– Телеграфируй родителям, я буду у них.
– В такую погоду? – рассеянно удивился де Шавине. – Любовь моя, в городе сейчас гораздо приятнее, а наш жасмин смотрит зимние сны. Он тебя даже не узнает, зато мой бумажный поцелуй прилетит с опозданием.
– Папа и мама на городской квартире. Приехал наш шеатский родственник, и они вернулись.
– Вот как? Ты мне не говорила… Если этот Пайе де Мариньи приличный человек, надо, чтобы следующим маркизом стал он. Ты, конечно, понимаешь, что я желаю твоему папе долгих лет, но мы должны думать о престиже семьи, тем более теперь…
– Да, – чужим голосом согласилась Эжени, – должны.
Пусть и освещённая газовыми фонарями, столичная зима всё равно казалась неуютной, о чём Анри и сказал.
– Считается, что о погоде говорят, когда говорить не о чем, – весело откликнулся Дюфур, – но иногда это бывает просто откровенностью. Дружеской. Я прав?
Пайе рассмеялся. Он был рад видеть газетчика, который хоть и вырядился в цилиндр и пальто с отворотами, ничуть не изменился.
– И всё-таки тебе надо было ехать. – Встретившись на квартире Дюфура, старые знакомые с ходу перешли на «ты», хотя в Шеате им это так и не удалось. – В конце концов, у меня отпуск до конца февраля.
– Ты повторяешь это третий раз. Чисто военный подход – приказали, побежал. Птицы моего полёта работают иначе: я предсказываю, обвиняю, на худой конец – объясняю, а червячков мне приносят другие. В данном случае барон де Шавине. Мои прицепившиеся к поезду коллеги могут хватать за фалды кого угодно, барон предоставит «Биноклю» отборную информацию.
– Шавине… Я слышал эту фамилию. Или читал?
– Депутат, без пяти минут министр и, между прочим, твой новый родственник. Начинал как легитимист, теперь дрейфует к центру. Напыщен, как индюк, но неглуп, нахален и при этом не теряет головы. – Поль галантно поклонился пересекавшей бульвар монументальной даме и подмигнул собеседнику. – Писала у нас под псевдонимом «Падший ангел», сейчас подписывается «Василиск». Театральные сплетни, треть из которых сама же и распускает, но тебе нужен Шавине… Из барона выйдет неплохой репортёр, грех не воспользоваться, благо я оказал ему услугу. Главным образом в интересах «Бинокля», ну и слегка – баронессы. Она урождённая де Мариньи. Прелестна, искренна и к тому же умна. Чудовищное сочетание для супруги политика…
