Сидящий за своим письменным столом Савко спросил:
– Страны и империи джадитов не должны так поступать друг с другом, правда? – сейчас он шел на риск.
– Согласен, – ответил Фалери. – И я говорю это от имени Серессы. Сожалею, что в этом возникла необходимость. Не мы это начали, – он бросил взгляд на огонь. – Мы ведь это сожгли? Оставили в прошлом?
Савко набрал в грудь воздуха.
– Другие вещи горят, синьор, когда османы приходят на наши земли, – вот оно!
Фалери задумчиво кивнул.
– Неверные – жестокие выродки. Сересса надеется, что наш щедрый кредит поможет императору Родольфо защитить его земли.
«Его земли». Разумеется.
Савко сохранил бесстрастное выражение лица.
– Сересса уже оказала нам большую помощь через своих банкиров. Вы передадите нашу благодарность Совету Двенадцати?
– Конечно. И Сересса будет надеяться на поддержку императора в одном вопросе, который касается наших целей и наших потребностей. Я подниму этот вопрос, если мне будет позволено, во время моего следующего визита ко двору императора.
Савко знал, что это за цели и потребности. На восточном побережье Сересского моря стоял обнесенный стенами город, хранящий верность императору. Его жители делали даже больше – они обороняли земли и население империи совершенно безвозмездно. Они нападали на ашаритов на суше и на море, на своих маленьких кораблях. А также, иногда, не на ашаритов.
– Потребности наших двоюродных братьев и дорогих единоверцев из Серессы император всегда принимает близко к сердцу.
– И мы за это благодарны. – Фалери снова повернулся к двери.
– Вы не останетесь выпить чашу вина?
– Вино, – ответил Орсо Фалери, – лучше в резиденции серессцев.
Он открыл дверь и вышел, прикрыв ее за собой.
– Будь они все прокляты! – произнес Савко, достойный канцлер его величества императора Родольфо. – Будь они прокляты, и да утонут они в моче своих каналов.
Не самое элегантное выражение, но произнесенное с необычной для него горячностью.
Он сел за письменный стол. Обхватил голову руками. И сидел так долгое время, изо всех сил стараясь успокоиться. Чтобы думать, нужно быть спокойным. Многое теперь зависело от его способности думать, а он сегодня уже сделал ошибку.
Он понял одну вещь, которую ему нужно сделать. Возможно, это не поможет, но был шанс, что поможет, а он был готов замерзать среди демонов во тьме, только бы не позволить Серессе диктовать Обравичу, как поступать с городом, который хранит ему верность.
Он взял перо и написал необходимые приказы.
Покончив с этим, он снова задумался, на этот раз над вопросами, близкими к его собственным делам. К тому моменту, когда раздался ожидаемый стук в дверь и вошел Ханс, канцлер был готов.
– Секретарь, поговорим о Витрувии.
– Мой господин?
– Он не болтлив? Витрувий?
– Болтлив, господин?
– Личные дела, касающиеся его, он держит в тайне от других? От тех, кто… не все понимает в происходящих здесь событиях?
Ханс был исключительно умным человеком. Он вполне готов подняться выше должности секретаря, даже такой высокой должности, как эта (выше уже нет). Он слегка покраснел, отметил канцлер. Понимание и реакция у большинства людей предшествуют высказыванию. Наблюдательный человек может их увидеть.
Секретарь сказал, подбирая слова (что говорило само за себя):
– Конечно, он очень молод, мой господин. Он… он очень гордится своей… своей ролью в канцелярии. Тем, что посвящен во многие… глубоко личные дела.
«Своей ролью». «Глубоко личные дела».
Теперь Савко был очень спокоен.
– И, возможно, он мог захотеть, чтобы другие узнали о его значении?
– Он молод, – повторил Ханс.
– Это ты сказал.
– Могу ли я… будет ли мне позволено узнать, что такого сказал посол, что вызвало озабоченность, мой господин?
«Осторожно», – подумал канцлер. И ответил:
– Сересса, по-видимому, в курсе тех событий, связанных с нашей канцелярией, о которых им было бы лучше не знать.
– Понимаю. – Ханс откашлялся. – И они знают о них от самого Витрувия?
– Не могу утверждать с уверенностью. Если бы я был уверен… – он вздохнул. – Это имело бы тяжелые последствия.
Тяжелые. «В самом деле тяжелые», – подумал Савко. Тяжелая могильная плита. Черви, пожирающие красивое лицо, гибкое тело.
– Возможно, – сказал секретарь, – я мог бы разъяснить ему серьезность всех обстоятельств, связанных с делами канцлера? Огромную важность абсолютной сдержанности?
Но, слушая его, Савко принял решение. По правде говоря, он осознал, что уже принял его, когда посол еще находился в этой комнате. Его охватила глубокая печаль, подобная зимней стуже. Бремя должности и жизни.
– Ханс, – сказал он, – учитывая все обстоятельства, было бы лучше, чтобы ни Витрувия, ни эту женщину, Вейт, больше не увидели в Обравиче.
– Конечно, мой господин, – ответил секретарь, его лицо и голос не выдавали его чувств.
Он такой красивый мальчик, Витрувий. Светловолосый, белокожий. Умный и всегда готовый рассмеяться. И нежный, такой нежный. Сладкий.
Савко прибавил:
– Собственно говоря, так как мы готовимся к войне, было бы лучше всего для империи, чтобы их обоих больше нигде не видели.
