– Ты подвергаешь опасности свой караван. Ты – телохранитель, тебя наняли на это путешествие. Мы сделаем здесь все, что сумеем, а вас не должны видеть. Я был терпелив. Это мне не свойственно. Уходи. Ты подвергаешь людей опасности.
–
Даница встала. Повернулась лицом к хижинам и лесу. Они были очень далеко. Она взяла свой лук, достала из колчана стрелу, наложила ее на тетеву и выпустила по очень высокой дуге.
– Та птица на печной трубе, – сказала она, пока летела стрела.
Птица умерла. Жертва воистину глубокой как море потребности не быть в стороне, отомстить за потери. Люди с приграничных земель покрыты шрамами, они носят эти шрамы всю свою жизнь.
Человек на сером коне – еще один из людей со шрамами – посмотрел на нее, теперь задумчиво. Тот, который стоял у него за спиной, снова что-то пробормотал. Скандир поднял руку. Человек умолк.
Затем большой, рыжебородый человек сказал, меняя ее жизнь, меняя много жизней:
– Ты хочешь присоединиться к нам? Ты бросишь этот караван?
–
– Хочу. Брошу, – ответила она.
– Ох, Даница, – произнес Марин Дживо; она недавно начала думать, что он, может быть, полюбил ее.
Для этого чувства нет места – из-за того, что лежит позади.
Ты встречаешь всадников по дороге в Саврадию, в самой глуши, и все меняется в один момент, из-за долгого полета стрелы, из-за вопроса и ответа, из-за жестокой необходимости души, которая наконец нашла свое место.
Этот день – утро, и то, что последовало за ним – Марин Дживо не забудет никогда.
Услышав конский топот, увидев приближающихся всадников, он решил, что на них надвигается армия. Тогда возник страх. В дороге всегда страшно, даже если ты уже раньше путешествовал в этих краях. Если это военные кавалеристы, они, вероятно, далеки от правителей и законов. Да, существовали правила поведения и для военных, но эти правила могли и проигнорировать. Ты даешь взятки губернаторам, везешь с собой бумаги – однако это не всегда помогает при встрече со скучающими солдатами в безлюдном месте.
Потом Марин понял – увидев знаменитый желтый кушак, – кто к ним приближается, и его охватил другой страх.
Позже он попытается осознать, почему, с того первого мгновения узнавания, ему стало страшно за Даницу. Он так до конца этого и не понял. Мы не всегда способны объяснить, откуда мы что-то знаем, почему боимся. Чего мы боимся.
Раска Трипон, некогда правившей большей частью Тракезии, теперь не имел никакого статуса. Он стал самым преследуемым человеком на всех землях, оказавшихся под властью османов. Территория Тракезии, которой прежде правила его семья (к югу отсюда, к северу от городов-государств античности), стала ареной насилия и жестокости в годы после падения Сарантия, когда сюда пришли ашариты. Это была скудная земля, она приносила мало дохода сборщикам налогов калифа, но открытое, успешное сопротивление человека, которого весь мир стал называть Скандиром, нельзя было оставить без внимания. Против него послали войска.
Османы уничтожали деревни в отместку за то, что делали его люди. Мужчин вешали на ветвях деревьев, прибивали гвоздями к стволам, или выкалывали глаза и перерезали сухожилия, а потом отпускали – в назидание.
Они угоняли в рабство женщин, кастрировали мальчиков и отправляли тех, кто выжил, на восток. Они делали это каждый раз, когда приходили вести о том, что Скандир напал на сборщиков налогов, на солдат, на поселенцев, когда он угонял скот или овец военных гарнизонов. Он был упрямым, непокорным, твердым, как руда в древних местных рудниках, и ашариты никак не могли подобраться к нему близко.
Железный воин Джада, он защищал свою семью и дом – в каком бы порядке ни расставлять приоритеты, и какую бы цену ни приходилось платить всем остальным, и уже очень долгое время.
Человек, остановивший перед ними своего коня, уже не молод. Марин, конечно, знал это. Но видеть это собственными глазами – другое дело. Он вспоминает – и говорит об этом – то время, когда Бан Раска приезжал в Дубраву, спасаясь от преследования, в поисках помощи. Он помнит страх города, и такие умные аргументы, как рассказал потом им отец за столом, которые приводили, чтобы отказать ему и отослать прочь.
К тому времени Дубрава уже была занята тем – хотя она всегда была этим занята, – что взвешивала степень зависимости и покорности ради сохранения возможной свободы в борьбе могущественных государств.
Было решено, что у них нет другого выхода. Они могли сражаться за торговлю с самыми крупными государствами, обладая собственными кораблями и верфями, своей гаванью, своим с трудом завоеванным допуском во все порты. Но этот допуск был ключевым. Они не могли поддержать мятежника. Нашлись даже такие, кто хотел захватить его и выдать ашаритам. Они отослали Раску Трипона прочь с подарками (вино, конь, меховая накидка), со словами ободрения и похвалы – и больше ни с чем.
По крайней мере, они позволили ему уехать.
