Перо спал глубоким сном, несмотря на то, что понимал: его жизнь несется, как щепка через пороги по бурлящей воде, к своему завершению. Тело и душа – странные вещи. Мыслители, ему это известно, высказывают разные взгляды на эту странность, но он художник, а не ученик философа.
Он здесь поработал с полной душевной отдачей, Перо это знает. Он встретил неожиданную нежность в темноте. Он проспал последнюю ночь так, словно его ничто на свете не тревожило. Потом прошел через сад в лучах утреннего солнца, под высокими белыми облаками.
Калиф, спрашивая о герцоге Риччи, о страхе или о любви к нему, сохранял нужную позу. Он был отличным натурщиком. «Как будто, – подумал Перо, – он решил стать самым лучшим и в этом, как во всем остальном».
Держа в руке кисть, Перо ответил ему.
– Больше боятся, я бы сказал, мой господин. Совет Двенадцати, несомненно, больше внушает страх, – Перо выписывал последние детали, левую руку, темно-красный перстень на указательном пальце. – Но также, мне кажется, считают, что этот герцог руководит нами мудро.
– А герцоги до него?
– Герцог Риччи – единственный, кого я знал, мой господин.
Гурчу это обдумал. Неторопливый человек.
– Страх лучше, – сказал он. – Он следует за властью и остается с ней. Любовь или доверие могут слишком легко измениться.
«Такие слова можно услышать и в Серессе», – подумал Перо, но ничего не сказал.
– На востоке жил один завоеватель, еще до того, как милость Ашара снизошла на человечество, который говорил, что самая великая радость в жизни – это зарубить своего врага на войне, а потом класть свою голову на грудь его жен и дочерей.
«А вот такого в Серессе не слышали», – этого Перо тоже не стал говорить.
– Да, мой господин, – снова произнес он.
– Раньше я в это верил, – сказал Гурчу Разрушитель.
Молчание. Перо Виллани не собирался на это отвечать. Он работал своими кистями, красками. Он прибыл сюда, чтобы писать портрет. Портрет почти закончен. Никто его еще не видел – портрет тщательно накрывали каждый раз, когда они заканчивали сеанс. Он предлагал калифу взглянуть, объяснил, что некоторые заказчики хотят увидеть работу, другие предпочитают подождать. По-видимому, Гурчу с этим тоже не спешил.
– А кто станет преемником вашего герцога? – спросил калиф. – Он не молод.
– Да, мой господин, он не молод.
Можно было решить для себя давать уклончивые ответы. Однако Виллани с того первого утра в этой комнате сказал себе, что будет говорить правду и надеяться, что это поможет ему выжить.
– Об этом идут разговоры. Всегда, – прибавил он.
– Это разрешено? В открытую?
– В Серессе? Да, ваша милость. Но никто ничего не знает. Люди строят догадки. Распускают слухи.
– Плохая привычка в больших городах.
– Да, мой господин. А другие… ищут благосклонности. Пытаются принять чью-нибудь сторону. Это всегда трудно, когда происходят перемены.
– Здесь тоже так, – заметил калиф османов, и Перо Виллани спросил себя, не сделал ли он все-таки ошибку.
Он сосредоточился на красных кольцах – на настоящем, на руке калифа, и на том, которое он сейчас писал. Алая краска, чуть-чуть глазури, допускаемой этим материалом и этой поверхностью, и – только что – крохотный мазок белой краски, самой маленькой кисточкой, чтобы показать солнечный свет, который проник в окно комнаты и коснулся драгоценного камня на руке Гурчу.
– Я встречался с герцогом только один раз, мой господин, – сказал Перо. – Когда он предложил мне выполнить этот заказ. Но… он вызвал у меня восхищение. Я думаю… вы понравились бы друг другу, мой господин.
Ему никогда не приходила в голову эта мысль, и он ее не ожидал.
Гурчу изменил позу, повернулся и посмотрел на Перо. Перо испугался, потом увидел (он уже научился видеть к этому времени) насмешку в черных глазах.
– Неужели? Означает ли это, что ты мною восхищаешься, синьор Виллани?
– Это было бы слишком большой самонадеянностью, мой господин! Я бы никогда…
– Это так? Ты мною восхищаешься?
Ему захотелось опуститься на колени. Это было ужасно трудно. «Говори правду», – сказал он себе.
– Да, мой господин.
– Почему?
Вдох.
– Те вопросы, которые вы мне задаете. Ваше любопытство относительно моего мира. Всего мира.
– Поэтому? Я просто узнаю о своих врагах.
Этому человеку нельзя возражать. Ты сказал правду, но можешь также проявить мудрость и иногда промолчать.
Насмешка все еще не покинула этих глаз над похожим на клюв носом, который он изобразил – как считал Перо – достаточно хорошо. Он надеялся, что не слишком хорошо, иногда такое случается.
– Ты собирался что-то сказать? – мягко спросил Гурчу. Он всегда говорил мягко. – Скажи это.
Здесь приказам нужно подчиняться. Перо прочистил горло, он не делал этого почти нигде, кроме этой комнаты.
– Я убедил себя, что это нечто большее, чем попытка узнать своих врагов, мой господин, – ответил он.
Послышался какой-то звук, и Перо понял, что это смех.
Смех умолк. Слышно пение птиц в саду. Немой у двери, кажется, насторожился, будто почувствовал настроение калифа. «Наверняка уже почувствовал», – подумал Перо. Затем услышал:
