Дети земли и неба полностью

– Мы поедим в полдень, ты расскажешь мне то, чем найдешь возможность поделиться со мной. Потом, но только если это доставит вам удовольствие, синьор, мы сможем удалиться в… в мою комнату и… доверить себя друг другу, – она снова почувствовала, как покраснела. Но продолжала смотреть ему прямо в глаза.

– Если это доставит мне удовольствие? – спросил он.

– Да.

Он покачал головой, словно в изумлении.

– Такое, что словами не высказать, – сказал он.

В его голосе прозвучало что-то новое. Услышав это, она была поражена охватившим ее желанием. Да, поражена. «Это слово будет определять сегодняшний день», – подумала Леонора.

После, лежа рядом с ним, она поняла, что ей быстро открывается одна за другой много истин. Можно назвать этот день (и она его так и назовет) памятным.

Она недавно гадала, не привела ли ее жизнь в место, далекое от любых интимных отношений. Но… это был не так. Не так, теперь она это поняла, лежа с ним в своей постели.

Также оказалось, что художники из Серессы, или именно этот художник, более опытен и внимателен в некоторых делах, чем тот мальчик, которого она любила в Милазии, каким бы он ни был страстным и пылким, или доктор, которого она знала всего несколько дней, но который отличался мягкостью, памятной и по сей день.

Потом Перо встал с кровати – она смотрела на его стройную, обнаженную фигуру, – взял свою сумку и достал оттуда блокнот. Она тоже встала, позволяя ему смотреть на нее, раздвинула шторы, впуская солнечный свет, и, вернувшись на кровать, стала смотреть этот блокнот. И ее сердце снова сильно забилось, уже по другой причине.

– Ох, – произнесла она. – О, мой дорогой. Ты всегда был способен на это?

– Нет, – ответил он. – Не в такой степени. Я не мог остановиться и рисовал с тех пор, как уехал из Ашариаса.

– Я никогда, – призналась она, совершенно искренне, – не видела ничего подобного, – и прибавила: – Перо, я теперь тебя немного боюсь. Это нечто святое.

И Перо Виллани, который изменился, но все равно любил ее, ответил:

– Думаю, я напишу сильные картины. Если мне будет позволено, – и в его голосе Леонора услышала гордость, да, но также удивление, даже благоговение, перед тем, что теперь в нем появилось.

И она тоже почувствовала, снова поразившись, в нем гордость. Уже! И свое собственное изумление, когда она переворачивала страницы в его блокнотах, и видела мужчин, и металлические звезды, и поваленные статуи, огоньки, которые, казалось, двигались, женщин, продающих фрукты или шелка на базаре, и огромный, взмывший в небо купол храма, который был святилищем, когда его построили.

И еще…

– Ты нарисовал так много рук, – сказала она. Она видела их, листая одну страницу за другой. – Зачем ты стал делать такие рисунки…

– Я и сам точно не знаю, – ответил он, и замолчал. И Леонора что-то услышала (она была в тот день так настроена на него, после вспоминала она), и не стала просить его рассказать об этом больше, и потом тоже никогда не просила, все эти годы.

Она отложила в сторону блокноты, но не очень далеко от себя, потому что знала, что ей захочется посмотреть снова. Но сначала… Сначала ей необходимо было, ради чести, ради справедливости, из гордости и любви, найти способ сказать ему кое о чем.

Она привстала, опираясь на локоть, и другой рукой погладила его брови (она никогда не делала этого раньше ни с кем).

– Ты останешься на ночь? – спросила она.

– Если можно.

– Мы… нам надо будет поселить тебя в палатах для гостей.

– Конечно, – согласился он. И опять улыбнулся. – Иначе нам совсем не удастся поспать.

Леонора ощутила в себе тепло и страсть, она шевельнулась в ней, внушая тревогу, и она сказала:

– Я думаю, мне удастся лишить тебя сил настолько, чтобы ты уснул, если мне предоставят такую возможность.

Он рассмеялся.

И пока он смеялся, Леонора услышала, как она говорит, или пытается сказать:

– Перо, я не могу… я не…

Она осеклась.

Он видел, как она подыскивает слова, ей явно необходимо было это сказать, и поэтому он сказал это за нее. Кажется, он сумел это сделать.

Закончив смеяться, он улыбнулся, потом сказал серьезно:

– Любовь моя, ты не можешь уехать отсюда, с этого острова, уйти со своего поста. Это твое законное место, ты здесь необходима. Тебя привели в твою гавань.

Она прикусила губу. Он уже видел, раньше, как она это делала.

– Ты сможешь это принять? – спросила она. – Ты понимаешь?

– Я понимаю, – ответил он, – что если бы я попытался увезти тебя от этого, если бы я каким-то образом не позволил тебе остаться здесь, то с моей стороны было бы наглой ложью утверждать, что я люблю тебя.

– Ты… нет, речь ведь идет и о твоей жизни тоже, Перо! Ты поедешь ко дворам правителей, в города, к могущественным людям. В Родиас и к Патриарху! Не смейся надо мной, не отрицай этого!

Он покачал головой.

– Никогда не знаешь, как…

– Я знаю! – твердо сказала Леонора. – Я видела твои рисунки. Я… я была первой?

– Да, ты первая.

– Хорошо, – сказала она. – Мне это нравится.

– И ты – первая женщина, которую я полюбил.

– Это мне тоже нравится. Если ты можешь принять… если ты…