– Кое-что слышал, – ответил он.
Она рассказала ему. Только люди не должны знать, предупредила она, что дочь семьи Орсат послужила причиной того, что ее брат напал на Марина Дживо.
– Я вам доверяю, – сказала она. – И, возможно, вы сумеете мне помочь. Я бы хотела нанести визит этой девушке.
– Зачем? – удивленно спросил Перо.
Она бросила на него взгляд, на этот раз без улыбки.
– Потому что я сомневаюсь, что к ней допускают посетителей. Она сейчас одна. Но ее семье, возможно, будет трудно отказать мне.
Перо подумал над этим. Покачал головой.
– Если она ждет ребенка, и ее отослали прочь, чтобы это скрыть, семье будет не трудно отказать посетителям, синьора. Особенно иностранцам из Серессы.
Она вздохнула:
– Я боялась, что вы это скажете.
– Мне очень жаль.
Она покачала головой.
– Нет. Мне нужно, чтобы мне говорили правду.
– Я буду говорить правду, – заверил Перо. Он сдержался и не прибавил «всегда». Но потом, через несколько мгновений, прибавил: – Я вам солгал раньше, синьора. Я был здесь сегодня. Но так как вы хотели увидеть святилище, я…
Она тихо рассмеялась. Кто-то оглянулся на них. Она прикусила губу, опустила голову, как требуют приличия. И прошептала:
– Значит, это была добрая ложь, синьор Виллани.
– Вы мне ее разрешаете?
Она не ответила.
Они поднялись и вышли на улицу. Молча повернули в сторону гавани. Ему ужасно хотелось, чтобы она взяла его под руку, но она этого не сделала. Толпа осталась позади, люди шли в противоположную сторону от площади Правителя, по шумной Страден, солнце садилось. Людей посмотреть и себя показать – таков был вечерний променад в тот день, когда появилось так много тем для разговоров.
Они вдвоем спустились к каменному причалу и пошли вдоль него к «Благословенной Игнации», покачивающейся у пирса, безлюдной, со спущенными парусами, удерживаемой толстыми канатами.
Они постояли молча. Вокруг никого не было.
Перо снова прочистил горло и сказал:
– Посмотрите, как освещают закат вон те облака. Они находятся именно там, где необходимо, чтобы создать этот эффект.
Она долго смотрела туда, потом спросила:
– Вам когда-нибудь приходило в голову, что «закат» – неподходящее слово для той красоты, которая таится в нем?
И из-за этих ее слов, из-за всего этого – ее присутствия, нежного вечернего света, соленого бриза, моря, кораблей и чаек, и подаренного им мира – он больше не мог сдерживаться и молчать.
– Я люблю вас, – произнес Перо Виллани. – Простите меня. Я никогда не поставлю вас в неловкое положение и не стану вам досаждать. Клянусь вам могилами моих родителей.
Он увидел, как она мгновенно покраснела. Взглянула на него, потом быстро отвела взгляд на покрасневшие облака на западе и красиво темнеющее небо.
Сердце его сильно билось, во рту пересохло.
– Вы не можете меня любить, – сказала она.
– Я понимаю! – воскликнул Перо странным, скрипучим голосом. – Я только хотел вам об этом сказать, чтобы вы знали. Не надеясь…
– Нет. Вы
Молотом стучит сердце.
– Мы можем знать человека много лет и совсем не любить его, или знать его несколько дней и на всю жизнь отдать ему себя. Я… именно так случилось со мной.
Она снова взглянула на него. Он увидел слезы.
Он попытался еще раз. Сказал:
– Синьора, прошу вас, это не станет для вас обузой. Я понимаю вашу ужасную потерю. Понимаю, как самонадеянны мои слова. Но, пожалуйста, поверьте в мое уважение к вам. Я только…
– Нет, – повторила она. – Нет… вы не можете понять.
Дунул ветерок с воды и отбросил назад пряди ее волос под шляпкой из черной материи, которую она надела утром.
«Это самые важные слова, которые мне суждено произнести в жизни», – подумал Перо Виллани.
– Я знаю, что за этим стоит своя история, – сказал он. – Я… синьора, вы явно из благородного семейства. Вы нам об этом сказали. И… простите меня, госпожа, такие женщины не выходят замуж за врачей из северных городов и не оказываются в Серессе. Или в Дубраве.
Только что она залилась краской, а теперь стала очень бледной. Лицо ее побелело. Она в ужасе уставилась на него.
«Я погубил свою жизнь», – подумал Перо.
– Это так очевидно? – спросила она. Шепотом. Вытерла слезы со щек. Ему хотелось сделать это самому.
Он покачал головой.
– Нет! Просто я… я много думал о вас, синьора. Я думаю, Совет Двенадцати… они могут теперь стать частью вашей жизни?
Она беззвучно плакала.
– У меня нет жизни, – сказала она.
Он вспоминал, как она шла к поручням «Благословенной Игнации». Он понимал тогда – она шагала так пылко, так целеустремленно, – что она действительно намерена броситься с борта в море.
«Пылко», – подумал он. Это одно из ее качеств.
– Моя госпожа, бывают моменты, когда мы в это верим, – произнес он. – Потом Джад, или судьба, или наши собственные решения все меняют.
Она подняла на него взгляд. Маленькая элегантная женщина в черной траурной одежде. Ему опять захотелось попросить у нее прощения за то, что он имеет наглость вообще разговаривать с ней. Но он молчал, ждал.
