А Старика по-прежнему нет как нет. Да и зачем он мне, спрашивается? Совсем даже ни за чем. Глоток виски не согрел бы меня больше, чем его имя в разделе некрологов завтрашних газет. Из-за него я не успеваю справляться с ангиной, как подхватываю грипп. Так ведь можно и концы отдать. Как только я иду на поправку после очередной простуды, Старик звонит и назначает мне свидание в обычном месте. Иногда там прогуливается Мадонна в окружении своих «горилл». Говорят, она с ними трахается. Что ж, у нас тоже была своя Мадонна, Марта Санчес Абреу, которая отдавалась шимпанзе в «Обезьяньей усадьбе». Так она называлась, и даже здание сохранилось до сих пор. Мне рассказывал об этом один сицилиец, который хочет организовать свой бизнес на Кубе – он ездил смотреть огромный домище, хотел узнать, нельзя ли устроить там офис или использовать помещение под один из тех кинопавильонов, которые арендуют сейчас за доллары испанские и французские кинокомпании, чтобы ставить в них исторические – псевдоисторические – фильмы, наподобие «Terra indigo», который как раз сейчас снимается полным ходом: там в разгар двадцатых годов нашего века на Кубе появляются индейцы, говорящие по-африкански, с убором из разноцветных пластиковых перьев, которые торчат у них изо всех мест. Эти фильмы, так называемые экологические, показывают на международных авиалиниях, чтобы во время взлета или посадки публика зевала как можно активнее – тогда меньше закладывает уши. Так вот, возвращаясь к Марте Санчес Абреу, она действительно коллекционировала обезьян, и злые языки трепались, что порой была не прочь с ними перепихнуться. Как бы там ни было, она являлась тетушкой Росалии, прославленной в поэме Сен-Жона Перса под именем Лолиты. Я человек не культурный – просто информированный. Между тем, Мадонна, полуобнаженная, делает свою гимнастику и уже в десятый раз совершает какие-то невообразимые прыжки, а кругом такой холод, что у меня скоро яйца отвалятся. Если я расскажу своей дочке, что видел Мадонну, она меня отравит за то, что не добыл у нее автограф.
Наконец появляется гробоподобный лимузин Старика. Громче музыка играй, пусть все обойдется миром – достаточно тех трупов, что навалил на экране Коппола. Но – обратите внимание – я делаю исключение к музыкальному оформлению «Крестного отца»:
Думаете, сейчас Старик вылезет из своего авто и поспешит мне навстречу? Черта с два. Это я обязан – такова иерархия – встать на ноги, превратившиеся уже в две промерзлые колоды, и помчаться ему навстречу, как медалист Атланты. Так я и делаю – медленно, как инвалид, ковыляю к полуоткрытой дверце. Протискиваясь внутрь, едва касаюсь губами его тощей морщинистой руки, и тут же секретарь протирает смоченным в спирте ватным тампоном место, оскверненное дыханием моего рта. Старик мнителен и любит преувеличивать. Вытягиваю ноги и непроизвольно пинаю шлюшку с бешенством матки, которая блюет чем-то лиловым и дергается, как цыпленок, которому только что свернули шею.
– Не обращай внимания, просто выпила не тот коктейль, – кивает в ее сторону Старик.
Коктейль, может быть, и тот, но не из того стакана, хочется мне ответить.
Старик без дальнейших преамбул начинает тараторить своим хриплым голосом, как пулемет.
– Все готово. Мы изучили дело до мельчайших подробностей. Момент настал.
– Кто это «они», куда вы меня посылаете?
– Ты должен найти доллар.
– А что с этим вонючим долларом?
– Не будь кретином. Его серия – номер нашего самого большого вклада в Швейцарии. Мы не могли воспользоваться им тридцать шесть лет, потому что банкнота прошита девятью золотыми нитями, каждая разной пробы. Это ключ, который у нас требуют, чтобы воспользоваться вкладом. Не хочу объяснять, почему мы выбрали для этой миссии именно тебя. Возвращайся с банкнотой или, мой тебе совет, совсем не возвращайся. О семье твоей я позабочусь, – саркастический смех, – все теперь в твоих руках. Я подписал наиважнейшие контракты…
– Кто
Старик поворачивается ко мне, вне себя от ярости, и я не могу понять, то ли он собирается наброситься на меня с кулаками, то ли это просто нервное подергивание рук – один из симптомов болезни Паркинсона:
