Я прошла в спальню и посмотрела на кровать. Думала, она напугает меня, будто ребенка, который боится, что в шкафу прячется бука, но кровать была просто кровать. Я знала, что ничего делать не стану, и мне стало легче. Ну, я сняла с нее все, и на простыне опять были липкие пятна, которые еще только подсыхали, словно он проснулся час назад распаленный и ублаготворил себя.
Увидела их и подождала, проверяя, почувствую ли я что-нибудь. И ничегошеньки. Просто следок мужчины с письмом и без почтового ящика со щелью, куда это письмо сунуть, каких мы с тобой навидались сотни и сотни. Эта старуха была такой же брухой, как я. Может, я беременна, может — нет, но если да, то ребенок — Джонни и никого больше. Он был единственным мужчиной, с которым я спала, и на простынях не было этого белого — да и где угодно еще, если на то пошло — ничего не изменится.
День был пасмурный, но едва я подумала это, как из туч выглянуло солнце, будто Бог сказал свое «аминь». Не помню, чтобы я когда-нибудь еще испытала такое облегчение. Стою там, благодарю Бога, что все в порядке, и вперемешку с молитвой сгребаю это с простыни — сколько удавалось, — сую себе в рот и проглатываю.
Будто опять я себя видела со стороны. И что-то во мне говорило: «Ты совсем чокнулась, девонька, если занимаешься этим, а он за стеной сидит. Он же может в любую секунду встать и пойти в ванную облегчиться. И увидит тебя. Ковры здесь такие мягкие, что его шагов ты не услышишь. И тут конец твоей работе в „Ле Пале“, да и в любом другом нью-йоркском отеле, если на то пошло. Девушке, которую застукали за таким вот занятием, горничной в этом городе больше уже никогда не работать. Во всяком случае, в сколько-нибудь порядочном отеле».
Но это не помогло. Я продолжала, пока не соскребла все — или, может, когда что-то во мне насытилось. А потом я просто стояла и смотрела на простыню. В соседней комнате вроде бы все было тихо, и тут до меня дошло, что он стоит в дверях у меня за спиной. И я знала, какое выражение увижу на его лице. Когда я девочкой была, в Бэбилон каждый август приезжал бродячий цирк, и у них был человек — то есть я думаю, что он был человек, — которого показывали отдельно в яме позади шатра, будто дикаря. И кто-то из циркачей объяснял, что он — Недостающее Звено, и бросал туда живую курицу. А этот ихний дикарь откусывал ей голову. Как-то раз мой старший брат — Брэдфорт, он погиб в автокатастрофе в Билоукси — сказал, что пойдет посмотреть дикаря. Отец сказал, что ему жаль это слышать, но прямо запрещать не стал, потому что Брэду было девятнадцать, и он считался взрослым. Он пошел, а мы с Кисси не могли дождаться, чтобы расспросить его, но когда он вернулся, и мы увидели у него на лице это выражение, то даже рта не раскрыли.
Вот такое же выражение я и думала увидеть на лице мистера Джеффриса, когда обернусь и увижу его в дверях. Ты понимаешь, о чем я?
Дарси кивнула.
— Я же знала, что он стоит там, — знала, и все. Наконец я собралась с духом, чтобы обернуться. Думала умолять его ничего не говорить старшей горничной — на коленях умолять, если понадобится… А его там не оказалось. С самого начала — только мое виноватое сердце и ничего больше. Я подошла к двери и увидела, что он все еще пишет в блокноте даже быстрее, чем раньше. А потому я сменила белье на постели и прибрала спальню, как обычно, но чувство, будто я за стеклянной стеной, стало даже еще сильнее.
Грязные полотенца и постельное белье я, как положено, вынесла в коридор через дверь спальни. Самое первое, что я себе на носу зарубила, когда начала работать в отеле, было: ни в коем случае не выносить грязное белье из спальни номера через гостиную. Потом я вернулась туда, где был он. Хотела сказать ему, что гостиную уберу попозже, но когда я увидела, как он себя ведет, то от удивления остановилась на пороге. Стою и слежу за ним.
А он ходит взад-вперед по комнате, да так быстро, что штанины желтой шелковой пижамы его по ногам хлещут. Пальцы в волосы запустил и крутит их по-всякому. Ну, прямо ученый математик на карикатурах, которые печатались в старой «Сатерди ивнинг пост». Глаза дикие, будто от какого-то потрясения. Я сразу подумала, что он все-таки видел меня в спальне, понимаешь? И его так затошнило, что он чуть не спятил.
Ну, оказалось, что ко мне это никакого отношения не имело… то есть он-то, во всяком случае, так не думал. Это был единственный раз, когда он заговорил со мной, а не просто попросил принести еще конвертов или настроить кондиционер. Заговорил со мной, потому что не мог иначе. Что-то с ним произошло… что-то очень важное, и ему надо было с кем-то поделиться, чтобы с ума не спятить, так мне кажется.
«У меня голова раскалывается», — говорит он.
«Я очень сожалею, мистер Джеффрис, — говорю. — Может, принести вам аспирину?..»
«Нет, — говорит он, — не в том дело. Эта идея… Словно бы я пошел удить форель, а выловил тунца. Я пишу книги, понимаете? Беллетристику».
«Да, сэр, мистер Джеффрис, — говорю я. — Я две читала, и, по-моему, они замечательные».
