…Ребята поднялись по лестнице к Витиной квартире и уже хотели нажать кнопку звонка, но дверь вдруг сама распахнулась.
Оля даже вздрогнула.
Однако никакого чуда не было: просто Катюшка выскочила на лестницу — шла гулять.
— А Витя дома? — спросила Оля.
— Дома, спасибо! — закричала девочка и, бухая ботами, побежала вниз.
Катюшка вообще была очень вежливой. Даже выходя с мамой из автобуса, никогда не забывала сказать водителю:
— Спасибо, дядя!
Ребята вошли. В прихожей было тихо. Только из Витиной комнаты неслись какие-то странные звуки. Трак- трак! Трак-трак!
— Можно? — постучала Оля.
— Трак-трак! — ответил кто-то. — Трак-трак!
Оля приоткрыла дверь. Заглянула в комнату и, приложив палец к губам, — тихо, мол! — поманила Геньку. Он тоже осторожно глянул в комнату.
Там, у станочка, на круглой табуретке сидел Витя. Совал в прорезь станка полоски латуни. Трак-трак! И из щели выскакивал готовый значок.
«Вот почему ему некогда!» — подумал Генька.
Поглядел на Олю. Та кивнула. Да, все ясно.
Ребята вошли. Витя смутился. Но быстро оправился.
— Я сейчас, — и продолжал штамповать значки.
Оля подошла к кровати Александра Борисовича.
А Генька оттер плечом Витю и вставил в прорезь металлическую полоску. Нажал ногой педаль.
— Трак-трак! — из щели бойко выскочил значок.
Генька засмеялся. Лихо! Снова вставил полоску.
— Трак-трак!
Еще значок!
Движения Геньки были еще неуверенные, но с каждой минутой он все больше входил во вкус.
— А я?! — крикнула Оля.
Мальчишки посторонились. Теперь Оля сидела на круглой табуретке, а Генька и Витя наперебой давали ей советы.
— Трак-трак! Трак-трак! — стучал станок.
— Этак вы у меня целую фабрику откроете! — засмеялся Александр Борисович.
— Фабрику не фабрику, — сказал Генька, — а приходить будем. По часу постукать — это даже интересно, — и он тайком показал Вите кулак.
Впрочем, зачем тайком — непонятно. Ведь Александр Борисович все равно ничего не видел.
«Болезнь» Николая Филимоновича окончилась точно в назначенный срок.
— Завтра в семь жду вас, — сказал он на перемене.
Витя немедленно вытащил блокнот — опять надо перекраивать график. Все-таки времени никак не хватает. Одно сделаешь, с другим — запарка. Ребята стали помогать, думал — будет полегче. И все равно — никак!
…К Филимонычу шли через Александровский сад. Фонтан уже не работал. Мраморная чаша бассейна вокруг фонтана была наглухо зашита досками. Чтобы снег туда не набивался. Получилась круглая эстрада.
«Как для танцев», — подумала Оля.
Бронзовый верблюд у бюста Пржевальского блестел от дождя, на аллеях — никого.
Шли молча. Мальчишки — прямо по грязи. А Оля осторожно обходила лужи. Вышли к Медному всаднику. И тут Витя решился:
— Вот, послушайте.
— Опять за свое! — скривился Генька. — Пушкин-Лермонтов!
Ну, на Геньку-то Витя и не рассчитывал. Не дорос он до стихов.
А вот Оля… Интересно, что она скажет?.. Но Оля тоже не оправдала Витиных надежд:
— Ой, а повеселей у тебя нет? А то — и осень, и дождик, и к Филимонычу с пустыми руками идем.
Генька расердился. Не на Олю, на Витю:
— Видишь, до чего довел? Теперь и она заныла!
А Витя обрадовался: если от стихов осеннее настроение, значит, они мимо ушей не проходят. Вот и отлично!
На этот раз деревянные шторки над полочками и ящиками на столе Николая Филимоновича были спущены и заперты. Сам Николай Филимонович тоже словно заперт на ключ: сидит, смотрит на ребят, а что он думает — не поймешь.
— Ну, хвастайтесь, — сказал учитель. — Много успели?
Генька хмуро покачал головой. Рассказал, что они сделали за месяц.
Учитель побарабанил пальцами по столу.
— Небогато…
Генька опустил голову. Конечно небогато. Сами знаем. А Филимоныч — хорош… Нет, чтобы утешить. Еще растравляет…
— Да, не густо, — повторил Филимоныч и посмотрел в окно. — А месяц тому назад кто-то говорил… Да я, да мы… Да мигом… И что-то насчет мушкетеров…
Филимоныч все смотрел в окно. Генька сидел совсем в другом углу. Но ему казалось, что глядит учитель именно на него.
Ребята молчали.
«Хоть бы о чем другом заговорил», — тоскливо думал Генька.
Но учитель, не любивший топтаться на месте, нынче не спешил. Глядел в окно, будто его вдруг очень заинтересовали два пухлых сизаря, важно разгуливающих по карнизу. Стучал пальцами по столу. И молчал.
— Выходит, не так-то просто все делается, — наконец сказал он. — Давайте вместе думать.
Ребята оживились. Кажется, гроза кончилась!
Учитель долго расспрашивал их: и о фотографе, и о Кубареве. Только об Александре Борисовиче и о его карточке ничего не спросил.
Генька, наконец, напомнил:
— Мы вот… насчет Витиного отца. Может, и он…
— …имел отношение к пушке? — закончил Филимоныч. — А почему вы, собственно, так решили?
Генька стал объяснять, но Филимоныч снова перебил его:
— Погоди!
Щелкнул ключом, снял с полочки картотеку и стал просматривать карточки.
