— Да разве они залезут в корзинку?
— Тьфу! — плюнул гражданин Никифоров и подумал про себя: «Не надо было мне сюда затёсываться. Тут можно в историю влипнуть». Он сделал шажок в сторону и наткнулся на старушку, пристально его разглядывающую.
— А ну-ка постой, голубок, — сказала старушка, плечом загораживая дорогу. — А не ты ли лазил в буфет? Зачем ты бледнеешь?
Смертельно тут побледнел гражданин Никифоров и побежал со всех ног.
Был синий весенний день, который клонился уже к вечеру.
От асфальта, нагретого солнцем и омытого дворниками, пахло черёмухой.
Все окна в нашем доме были распахнуты, и кое-какие жильцы выглядывали во двор. Одно окно во втором этаже было крепко заперто шпингалетами, и оттуда сквозь светлое стекло глядела на улицу пыльная собака Валет.
Из окна на первом этаже, которое сплошь заросло зелёным луком, послышался голос:
— Где моя курица?
— Она висит между дверями, — раздражённо ответили из глубины квартиры.
— Вечно она вешает курицу между дверями, — сказал Крендель. — По-моему, это глупо.
— Ещё бы, — ответил я.
Мы стояли посреди двора, под американским клёном, на ветвях которого качался коричневый чулок.
— А ты, Крендель, молчи! — крикнула Райка Паукова, высовываясь из-за зелёного лука. — Вот дом снесут и буфет сломают!
Крендель посерел. Буфет был его больным местом.
— Как хотите, а я не выселюсь! — крикнула тётя Паня с пятого этажа.
— Второй год сижу на чемоданах, — сказала Райка. — Ещё и не знаю, куда переселят. Загонят в Бирюлёво.
— А я в Бирюлёво не поеду, — сказала тётя Паня. — Там все дома белые.
— Дом подлежит сносу, — подал голос дядя Сюва с третьего. — А раз подлежит — следует его сломать. Старое на слом! Надо дать дорогу новому.
— Мне и в старом хорошо, — высказалась тётя Паня.
— Кому это нужно сносить наш дом? У нас даже лифт есть, в первом подъезде.
— И кабина совсем новенькая! В ней можно на Марс улететь.
— А вдруг не снесут? — сказал Крендель. — Вдруг передумают? Обещались к маю снести, а не сносят.
— Снесут, снесут, и буфет с крыши скинут, — добавила Райка, мстительно выглянув из окна.
Крендель недовольно глянул вверх. Там, на крыше, прямо под облаками, стоял старинный резной буфет. Он хорошо был виден с тротуара, и прохожие подолгу раздумывали, в чём его смысл. Но когда появлялся на крыше Крендель, распахивал дверцы — в небо вылетали пять голубей.
— Голубятня! — удивлялись прохожие. — Уголок старой Москвы!
— Надо дать дорогу новому, — толковал дядя Сюва. — Новое идёт на смену старому.
— А в новых домах, — сказала Райка, — голубей держать не разрешается.
Она нервно наломала зелёного лука и спряталась в глубине квартиры.
— А я на балконе буду держать. На балконе-то, наверно, можно. Верно, Юрка?
— Ещё бы, — ответил я.
Крендель повеселел и достал из кармана губную гармошку «Универсаль».
— Что это всё — гитара да гитара, — сказал он. — Есть ведь и другие музыкальные инструменты.
Он приложил гармошку к губам. Казалось, он примеривается съесть её, как сверкающее пирожное.
— Сыграй что-нибудь душевное, Кренделек, — сказал дядя Сюва, и Крендель дунул в басы.
Шипящее, гудящее дерево музыки выросло рядом с американским клёном, и сразу же Райка прикрыла окно, дядя Сюва стал смешно дирижировать толстыми пальчиками, а возле третьего подъезда остановился Жилец из двадцать девятой квартиры, только что вошедший с улицы во двор.
Об этом Жильце надо бы рассказать поподробней, потому что в первую очередь подозрения упали на него. Но упали они немного позднее, примерно через час, а в тот момент Жилец из двадцать девятой квартиры стоял у подъезда, слушал музыку и был вне подозрений. Впрочем, стоял он понуро, плечи его были опущены, голова в плечи втянута, будто он боялся, что на него что-нибудь упадёт.
Вдруг он расправил плечи, более гордо поднял голову и пошёл прямо к нам. Однако подойти к нам было непросто. Уже не дерево, а заросли музыки, колючие кусты вроде шиповника выдувал Крендель из губной гармошки. Жилец с трудом продирался через них, трещал его плащ, а Крендель играл всё сильнее, стараясь превратить эти заросли в джунгли.
— Разрешите, — сказал Жилец и протянул руку.
— Что такое? — не понял Крендель, отрывая гармонь ото рта.
— Музыка утоляет печаль, — сказал Жилец и мягко отобрал музыкальный инструмент. Вынул из кармана носовой платок с фиолетовыми цветочками, аккуратно протёр им гармонику и после приложил её к губам. Он не всунул её грубо в рот, как это делал Крендель, а сложил губы бантиком и бантик приблизил к ладам-окошечкам. Гармошка удивлённо прошептала: «Финкельштейн».
Жилец недовольно покачал головой и снова принялся протирать и продувать гармошку. Затем сложил из губ ещё более красивый бантик, глаза его увлажнились, и тихо-тихо, тоскливо и томительно он заиграл: «Некому берёзку заломати…»
