Тогда профессор спросил его:
— Нравится ли тебе одна девочка больше всех?
Маленький папа рассердился и сказал:
— Доктор, зачем вам всё это знать? Я бросил школу из-за пинг-понга. А все другие ваши вопросы ни к чему.
— Ну хорошо, — сказал профессор. — Что же ты теперь будешь делать?
— Играть в пинг-понг, — не задумываясь ответил папа.
— А чем это может кончиться? Ты об этом подумал?
— Подумал, — сказал папа, — Мы можем выиграть первенство Москвы по нашей группе.
— Я с тобой серьёзно говорю! — закричал профессор.
— Я тоже серьёзно говорю, — сказал папа.
Тогда профессор махнул рукой, накапал в рюмку лекарства и сказал папе:
— Выпей это.
— Не хочу, — сказал папа, — я здоров.
— А я нет, — сказал профессор и сам выпил капли.
Потом он сказал папе тихим голосом:
— Если я уговорю твоих родителей дать тебе доиграть, обещаешь ли ты мне, что пойдёшь осенью в школу?
— Обещаю, — сказал маленький папа.
Тогда профессор позвал бабушку и дедушку. Он сказал им:
— Мальчик здоров. Пусть играет. Год всё равно пропал. — И он опять выпил свои капли.
И родители увели маленького папу домой.
Команда маленького папы не выиграла первенства. Она заняла второе место. Но маленький папа и до сих пор не считает, что этот год пропал даром. Он хорошо понял, что нельзя жить одним пинг-понгом. Он даже соскучился по своей школе. И осенью с удовольствием пошёл туда. Он окончил школу. Прошло много лет. На шкафу до сих пор лежит его старая ракетка. Дедушка и бабушка до сих пор вздрагивают, когда видят её. А маленький папа смотрит на ракетку с удовольствием. Конечно, глупо было бросать школу из-за пинг-понга. И до сих нор псе смеются над папой, когда слышат об этом. И ему самому это сейчас смешно. А всё-таки пинг-понг — хорошая игра. И я ещё когда-нибудь напишу об этом отдельно. Обязательно напишу.
Маленький папа очень испугался, когда его дочка тоже стала играть в пинг-понг. И он был рад, когда увидел, что она не бросает школу из-за пинг-понга. А ведь она была чемпионкой своей школы.
Вот тут он понял бабушку и дедушку. И он убрал свою старую ракетку подальше в шкаф.
Но иногда он смотрит на неё и вспоминает эту историю.
Я долго ждал, когда из тундры приедут пастухи. Они должны были захватить меня в стойбище. И я дождался: они приехали. Старый пастух ушёл в крайний дом, а молодой поправлял на оленях упряжь. Я подошёл к нему и объяснил, в чём дело.
— Завтра едем, — сказал парень. — Утром. Очень рано.
— Идёт, — ответил я.
— А в чём поедешь? В этом? — Он кивнул на мою кепку и плащ.
— Ну да.
Ненец засмеялся и помотал головой:
— Не возьму.
Я ничего не понимал, а он минут пять смеялся. Вытирая мокрое от слёз лицо, он наслаждался моей крайней наивностью и, видимо, очень сожалел, что был один и не с кем было разделить веселье.
— В тундру так не ездят, — наконец разъяснил он мне таким тоном, каким говорят с малышами в детском саду. — Ясно? Малицу бери.
Что такое малица, я знал хорошо. Читал о ней в книгах, видел на плечах ненцев и коми. И вот теперь выяснилось, что без этой малицы мне как своих ушей не. видать настоящей тундры. Малицу на время согласилась дать учительница-ненка. Утром она достала её из кладовки и принесла на кухню: огромную, из выделанной оленьей шкуры рубаху мехом внутрь, с пришитыми к ней капюшоном и рукавицами.
— Примерьте, — сказала учительница, — подойдёт ли.
И стал было снимать плащ, но она остановила меня: Не надо. Наверх надевайте.
Я взял в руки большущую, тяжеленную малицу, гадая, с чего же начинать.
— Как платье, на голову, — подсказала учительница, видя мою озабоченность. — Это очень просто.
Я послушно сунул голову внутрь, накинул малицу на себя и в полных потёмках стал руками разыскивать рукава. Было тепло и мягко от оленьего меха. Не помню, сколько времени барахтался я внутри малицы, отыскивая рукава. Один рукав всё-таки нашёл, но второй куда-то запропастился. Голову, разумеется, нужно было просунуть в узкую горловину, соединявшую малицу с капюшоном, и голова моя наконец упёрлась в эту горловину, но вот беда: она оказалась такой узкой, что наивно было и думать, что в неё можно протолкнуть голову.
Стало жарко. Я чуть не задохнулся, открыл рот, и он мгновенно забился шерстью. Шерсть щекотала шею, ноздри, уши. После того как руки в конце концов выбрались сквозь рукава наружу, они отлично могли бы помочь голове. Но уж слишком узкой была горловина!
Учительница между тем не бездействовала: она энергично руководила одеванием. Её приглушённый голос — мои уши были туго сжаты — долетал-до меня извне:
— Не бойтесь. Смелее просовывайте голову. Пройдёт.
