В Петербурге Катька собиралась посетить всемирно известные достопримечательности, а я должен был сопровождать ее. Чтоб не ударить лицом в грязь, дома я собирался посмотреть путеводители и книги по архитектуре, которых у Ди было множество. Но не тут-то было.
Ди смотрела детектив. Перед ней на столе стоял торт и початая бутылка кагора.
— Мусичка приходила, — сообщила она. — Мы тут посидели, о жизни поговорили. Возьми себе чистую рюмку и присоединяйся.
Мусичка — это Марья Михайловна, школьная подруга Ди, женщина верующая и пьющая исключительно церковное вино. Разумеется, эта бутылка была у них не единственной. Пошарив взглядом, я тут же обнаружил вторую такую же, пустую, в уголке за тахтой. Взял рюмку, отрезал себе здоровый кусок торта и присоединился.
— Если матери скажешь!.. — угрожающе произнесла Ди.
— Я же в своем уме.
— Ну ладно, — сказала Ди. — Давай выпьем за мать.
Под молдавский кагор мы досмотрели детектив. Все еще находясь под впечатлением от мастерской Сидоровых, я критически осмотрел комнату. Уж очень она была прибранная и скучная. Книги под стеклом, безделушки в буфете, картина — парусник, кое-какие фотографии и уродливый комнатный термометр, вмонтированный в большой, словно от старинной крепости, ключ.
Я спросил у Ди:
— Что же, у тебя старинного ничего не осталось от бабушки?
— Ты же знаешь, многое в войну пропало. Потом что-то разбилось, что-то разошлось…
— Как это — разошлось? Бабка все-таки не швея-мотористка была, а архитектор. И наверняка у нее в друзьях художники были. Неужели они не дарили ей свои работы? А может, она сама рисовала?
— Про подарки не помню. Но была у нас акварель художника Бенуа, эскиз костюма лешего. Сидит, худенький, как мальчик, в каких-то зеленых лохмотьях. Твоя бабушка его когда-то в комиссионке купила, а я туда же и сдала. Что поделаешь, нужны были деньги.
Да, про лесовичка я уже слыхал. И не только про него, про некоторые старинные книги тоже. Тетка не жалеет вещей, включая памятные, и денег тоже не жалеет. И мама, кстати сказать, вещизмом не страдает. И художественная атмосфера их не влечет. Впрочем, еще сегодня утром она и меня не влекла.
— Тебе мало корабля? — спросила Ди.
В большой вертикальной раме, в мутно-зеленом тумане, раздув паруса, он летел прямо на зрителя. Мне эта картина нравилась, но задержалась она у Ди только потому, что особой ценности не представляла. Подозреваю, ее просто не взяли в комиссионный или предложили смехотворную цену. Висела она высоко, почти под самым четырехметровым потолком, и производила очень приятное впечатление, хотя тетка утверждала, что вблизи — ничего хорошего. Кто нарисовал этот парусник и как он попал в дом, она не знала. История вещей ее интересовала так же мало, как и сами вещи.
— На антресолях что-то лежит. Какие-то картины и рулоны. И всяких рам полно, — вспомнила Ди.
— Так что же ты молчала? Давай разберем. Но если мы найдем что-нибудь ценное, я не дам тебе продавать.
Ди согласилась на днях разобрать антресоли, ненадолго примолкла, а потом задумчиво спросила:
— Знаешь, кто самые счастливые люди в мире?
— Кто?
— Дервиши.
— Это почему же?
— Потому что, отрешившись от всего, идут себе по дороге куда глаза глядят. Где на ночлег остановятся — там и дом. Вся их собственность — старый халат. Отринули они собственность, а потому стали свободны и счастливы.
— Ты что, собираешься отринуть собственность?
— Собственность бывает разная. Можно владеть не только машиной, дачей, пылесосом, но и человеком. Считать близкого человека своей собственностью.
— Это заблуждение.
— Но избавиться от него очень трудно.
— Не задумывался над этим, — сказал я, считая, что это камешек в огород моей матери. Но я ошибся.
— Ну а я думала. Знаешь, как я горевала по Стасику? Я так по нему скучала! А теперь — нет. Не скучаю. Я даже не заметила, как произошло это освобождение. И это не значит, что я меньше его люблю, просто я свободна, не связана страхом потерять свою собственность, ничем не связана.
— Не верится мне в твою теорию. Что-то здесь не так.
— Но я действительно заметила, что перестала по нему скучать, — сказала Ди и заплакала.
Я обнял ее и спросил:
— Но ко мне ведь ты не относишься как к своей собственности?
— Нет. Мы с тобой товарищи, правда? Мы с тобой два дервиша, — сказала она, хлюпая носом и улыбаясь. — Два начинающих дервиша.
Дервишем я не был, даже начинающим. Лежа в постели, я напрасно старался вникнуть в путеводитель. Меня мучило, можно ли назвать мое отношение к Катьке любовью? Сопровождается ли любовь страхом потери любимого? Не этот ли ерах — ревность? Может, ревность то же собственничество?
Через час, выйдя в уборную, я увидел в комнате Ди свет, постучал и заглянул. Она еще не ложилась, сидела за столом и раскладывала пасьянс.
— Очень успокаивает нервы, — объяснила тетка. — И вообще не спится. А знаешь, о чем я тут подумала? У Кати лицо флорентийской мадонны.
— Какой мадонны?
— Что значит — какой?
— Покажи в своих книжках по Италии.
— Не будь занудой! — рассердилась тетка. — Я сказала вообще, а не в частности.
