— В двух словах не расскажешь. — Я вынул из сумки икону, завернутую в полотенце, и протянул ей: — Это тебе.
Люся развернула ее и долго задумчиво смотрела, а потом поцеловала изображение и приложила к щеке, как будто не доска это была, а что-то живое.
— Подожди, — сказала она, — матушке скажу, что ты приехал.
Она побежала к деревянным строениям через поле, маленькая и, казалось, легкая как перышко. Я испугался, что больше не увижу ее. Смотрел вслед, пока не скрылась, а потом стал с ожесточением выдирать из земли свеклу и сваливать в кучу. Огромная была свекла, чуть не с футбольный мяч, и наполовину торчала из земли.
Люсю я снова заметил, когда она была совсем близко.
— Матушка сказала, — говорила она, запыхавшись, — очень хорошо, что ты приехал. Идем.
Иконы с ней уже не было, и руки она успела вымыть. Мы двинулись той дорогой, что я пришел, и на окраине кладбища сели возле чьей-то могилки на скамеечку, у которой росли густо-зеленые приземистые кусты, покрытые белыми, словно пенопластовыми ягодами. Само кладбище было накрыто шатром густых древесных крон, а здесь солнце пригревало песок и ветерок шевелил кружевную тень молодых березок. Я рассказал Люсе про подвенечное платье, наркоманский притон, записку с «пляшущими человечками», потом как Щепку нашел. Только про ее болезнь умолчал: язык не повернулся. Про Рахматуллина упомянул, чтобы знала, что мне про него известно, а вот про встречу в Петербурге не говорил.
Она ни разу меня не прервала, а когда я закончил, спросила:
— Ты сам все это сделал и ничего никому не сказал?
И снова этот ее испытующий взгляд!
— Я же поклялся. Помнишь? «Клянусь всем святым, что никогда, никому, ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах…» Кстати, тогда я не слышал вашего разговора. Я только видел его. Но я все равно сдержал клятву.
— Клясться нельзя, это — грех.
— Почему? — не понял я.
— Не положено.
— Ну почему не положено?
— Сказано: «Не клянись вовсе: ни небом, потому что оно Престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его… ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»…» Ясно?
— Не очень.
— Мы не должны клясться, потому что иногда вынуждены нарушить клятву. Не по своей воле.
— Ты так думаешь?
— Это не я думаю, так в Евангелии написано, и так есть. Я не хочу, чтобы о нашей встрече кто-нибудь узнал, но я не прошу у тебя клятвы. Просто пообещай, если будет на то воля Божья, ты не расскажешь об этом никому.
— Обещаю, — сказал я. — Пусть это не будет клятвой. Я все равно ничего никому не скажу. Мне только непонятно: ты собираешься жить здесь всегда? Если была бы уверенность, что тебе ничто не угрожает, ты бы вернулась?
— Все уже решено.
— Что решено? Ты здесь работаешь, как в дореволюционной России, а ведь могла бы кончить институт, жить как все. Почему ты не хочешь вернуться?
Говоря это, я с ужасом подумал: «Куда же ей возвращаться? Муж ее женат, а у нас с матерью просто жить негде».
— У каждого свой путь. Я ведь пока всего лишь трудница, я еще, считай, не ушла от мира. Но я не хочу себе принадлежать. Стану послушницей, потом монахиней. Матушка вообще не желала брать меня в монастырь: ей за меня большие скорби. И в трудницах держит неспроста, чтобы я все обдумала и ни в чем не сомневалась. А я и не тороплюсь, но и не сомневаюсь. Тут я спокойна, на месте. А работа меня не пугает. Я же не только в поле работаю. Послушания разные: и в кухне, и в трапезной, и в прачечной, и одежду чинила, и хлеб пекла, даже печнику помогала. И сестры добрые, все у нас дружно. Сестра Серафима, которую ты окликнул, кандидат технических наук, у нее все было нормально и дома, и на работе. А вот ушла. Захотелось не суетной мирской жизни, а сосредоточенной, духовной. Не понимаешь? Я раньше тоже не понимала. Это, Леша, призвание, вот что. Я только жалею, что вам принесла горе и медучилище не кончила. Матушка хочет открыть при монастыре приют для стариков и больницу. Вот где я хотела бы работать. По уходу я все могу, но медицинские знания, специальные, мне бы очень пригодились.
— Помнишь, мы про армию говорили? Что ты любишь, чтоб тобой командовали? В монастыре — как в армии?
Она пожала плечами и улыбнулась.
— В армии нет выбора, хочешь не хочешь — выполняй. Солдат несвободен, а я свободна — я выбираю послушание и молитву.
— Наверное, «Гамлета» забыла? Теперь ты все Библию читаешь?
— Не забыла, — сказала она серьезно. — Но это осталось в другой жизни.
— А как платье твое и икона попали на Картонажку и зачем ты нарисовала «пляшущих человечков»?
Она замешкалась с ответом, а потом нерешительно проговорила:
— Это связано с Русланом Рахматуллиным. Он очень нехороший человек. Он страшный человек.
— Знаю, — отозвался я, а она не спросила,
