Младший брат всплыл наверх вместе с мёртвой моржихой.
Старший брат протянул ему весло и помог выбраться на лёд.
Оба брата живы и сейчас.
На деньги, полученные за клыки моржихи, они купили себе винтовку вместо утонувшей.
Мясо моржихи съели.
А из толстой шкуры моржихи сшили себе отличную новую лодку.
У нас в колхозе картошку с осени закапывают в сосняке. Там песок, — картошка лежит всю зиму и не портится. Весной её вырывают из песка и садят. А в сосняке остаются глубокие ямы.
Вот раз шёл один наш колхозник по этому сосняку и слышит: будто скребётся кто в яме.
Подошёл к яме, а там на дне совсем незнакомый зверь. Ростом с собачку, толстый, сам весь в белой и чёрной шерсти.
У колхозника с собой был топор. Долго не раздумывая, колхозник наклонился над ямой да стукнул зверя обухом по голове.
Зверь упал.
Колхозник вытащил его из ямы, перекинул через плечо и пошёл домой.
Дома скинул зверя на пол и говорит своим сыновьям:
— Глядите, какого я зверя пристукнул в сосняке. Совсем непонятный зверь. Даже и прозванья его не знаю.
Старший сынишка поглядел на зверя, — а зверь толстый, ноги короткие, рыло свинячье, — говорит:
— Это лесной поросёнок.
Средний сынишка поглядел зверю на когти, — а когти у зверя длинные, страшные, — и говорит:
— Это волчонок.
А младший сынишка поднял зверю верхнюю губу, поглядел на его зубы, — а зубы у зверя хищные, клыкастые, — и говорит:
— Медвежонок.
— Нет, — сказал колхозник, — не поросёнок, не волчонок и не медвежонок. Совсем непонятный зверь. Пойду за лесником. Лесник должен знать.
Взял шапку, вышел и дверь за собой захлопнул.
Через малое время вернулся с лесником, открывает дверь, а ребята его — все трое — на печке сидят, ноги поджали. И кричат ему:
— Тятя, не входи!
— Тятя, он живой!
— Кусачий!
Колхозник остановился на пороге, а зверь шасть у него между ног, да с крыльца, да в калитку.
Хрюкнул и пропал в кустах.
А лесник, что стоял позади колхозника, и говорит:
— Плохо ты его стукнул. Это зверь лесной, живучий. По-нашему — язвук, по-учёному — барсук. В норах живёт. Ест коренья, да лягушек, да слизняков.
Ребята спрашивают с печки:
— А людей он не ест?
— Людей не трогает.
— А мы-то страху натерпелись!
И полезли с печки.
— Эх, знать бы, мы печёной картошки ему дали б. Вкусной!
Были два друга-охотника. Один был ханте, лесной человек. Он в лесу родился, в лесу всю жизнь прожил и прокармливал себя охотой. А другой служил в городе и только в свободные дни приезжал к другу в лес — пострелять птицу и зверя.
Раз осенью ханте привёл друга в лес на поляну и говорит:
— Слушай…
А вечер был, солнце уже село за деревья. Тихо в лесу.
Вдруг разнёсся по лесу короткий, глухой рёв: незнакомый и страшный голос какого-то зверя. У городского мурашки по спине побежали. Но виду он не показал, что ему страшно.
А ханте-охотник вытащил из-за пазухи берестяную трубу. Приложил её к губам и подаёт такой же звериный голос.
Зверь отозвался.
Ханте опять трубит.
Зверь ближе, ближе.
И вот слышит городской охотник: кто-то большой, тяжёлый ломит через чащу, сучья трещат.
Вдруг показалась звериная голова — нос горбылём, рожищи шире лопат. Громадный лось.
Надо бы обождать, когда зверь на открытое место выйдет, и тогда стрелять.
А городской не стерпел, выстрелил сквозь чащу. Пуля отломила зверю кусок рога. Зверь рассвирепел, кинулся на охотников.
Охотники побросали ружья — и на деревья.
Городской забрался на прямую берёзу, а ханте рядом — на кривую, наклонную ель.
Лось подбежал под берёзу и давай копытами землю бить. Достать рогами охотника не мог.
А в земле корни берёзы. Лось их копытами, как топором, перерубил.
Закачалась берёза и стала падать.
Тут и была бы охотнику смерть: упади он, лось его мигом растоптал бы.
Да, на счастье охотника, берёза, падая, навалилась на ель, где ханте сидел. Ханте подхватил друга и помог ему взобраться на ту ветку, где сам сидел.
А лось уже под елью — и опять копытит землю.
Ханте вытащил из кармана трубку, табак и даёт другу:
— Закуривай.
А друг говорит:
— Да ты что! Зверь и ель сейчас повалит, — обоим нам сейчас будет смерть.
— Нет, — говорит ханте. — Кури спокойно.
Ничего не будет. Корни-то ели где?
Лось рыл землю прямо под той веткой, где охотники сидели. А ель-то ведь была кривая, наклонная, корни её были далёко от этого места.
Всю ночь бесновался лось. Большую яму под елью вырыл. А в сторону отойти да рыть там так и не догадался. Смекалки у него не хватило.
Наконец, лось устал. Фыркнул со злости, что не достал обидчиков, и ушёл. Тогда охотники слезли, подобрали ружья и пошли домой.
В другой раз городской охотник приехал к другу зимой. Опять пошли они в лес.
В лесу они разошлись. Ханте со своей лайкой пошёл в одну сторону, а городской — в другую. У него собаки не было.
Городской шёл-шёл по лесу, видит — сугроб.
А перед сугробом кусты в инее.
«Эге! — подумал охотник. — Отчего бы тут иней, когда его нигде кругом нет?»
Поднял длинный сук, ткнул им в сугроб.
А из-под сугроба — большущий медведь.
Он тут в берлоге лежал да дышал на кусты.
