— Что-то у нас случилось, — проговорил Иван Васильевич, заметив приближающегося помощника, и, когда тот остановился в двух шагах, спросил: — Ну? Сбежал, что ли?
— Сбежал, товарищ подполковник. Совсем сбежал… на тот свет…
— Что это значит?
— Мертвый…
— Новое дело… Как же так? Да вы успокойтесь, Сергей Кузьмич. Садитесь, — сказал Иван Васильевич и, увидев, что Маслюков покосился в сторону Каратыгина, прибавил: — Можно, можно. Он в курсе дел. Рассказывайте.
— Да мне нечего особенно и рассказывать, товарищ подполковник. Ехали мы молча. Он сидел, забившись в уголок, и только глазами моргал. Все было нормально. А потом… Уже сюда, во двор въехали, он вдруг бряк — и готов. Немного подергался — и всё. Не понимаю… Инфаркт его хватил, что ли…
— Все может быть. Возраст такой, как раз для инфаркта… Врача вызывали?
— Вызывал. Констатировал смерть, но отчего и почему, не говорит. Надо делать вскрытие.
— Неприятность… — задумчиво проговорил Иван Васильевич. — Костя, ты еще тут посидишь?
— А что?
— Попроси, чтобы с обедом подождали. Схожу посмотрю. Не нравится мне эта смерть.
Длинными коридорами прошел Иван Васильевич в здание внутренней тюрьмы. Шарковский лежал в приемной на широкой деревянной скамейке. Первое, что бросилось в глаза, — это посиневшее лицо умершего. Рубашка была расстегнута, и кожа на груди покрылась темно-синими пятнами.
«Что же это такое? — думал Иван Васильевич. — Естественная смерть от инфаркта или самоубийство? Может быть, разговор о Тарантуле привел его в такое состояние, что он не выдержал и отравился. Но когда? Где он взял яд? А может быть, отправляясь в милицию и зная о том, что ему приготовлено, яд принял заранее?»
— Сергей Кузьмич, в боковом кармашке пиджака у него вы смотрели во время обыска?
— Кажется, смотрел…
— Почему «кажется»?
— Не уверен, товарищ подполковник. Во всяком случае, снаружи рукой прощупал, это я помню.
— А не остался ли там какой-нибудь порошок?
— Вряд ли… А вы думаете, что он принял порошок? Не-ет! Этого не может быть. Всю дорогу я с него глаз не спускал. Сразу бы увидел, — уверенно сказал Маслюков.
— В инфаркт я не верю.
— Почему?
— С плохим сердцем в разведке не работают. Тут что-то другое. Вы обратили внимание, какое на него впечатление произвело сообщение о Тарантуле?
— Конечно. Он не знал, что Мальцев и Тарантул одно лицо.
— В том-то и дело. Тут какая-то тайна. И вот, видите, тайна ушла в могилу.
— Мальцев расскажет.
— Он может и не знать… А что, если и Мальцев… — начал было Иван Васильевич и, не договорив, задумался.
— Что будем делать, товарищ подполковник? — спросил Маслюков после того, как Иван Васильевич, нагнувшись к телу, поднял веко и посмотрел глаз.
— Что делать? — машинально переспросил Иван Васильевич, думая о другом. — Явное отравление. Не знаю, почему врач не мог определить сразу…
— Он у нас слишком ученый. Сто раз примеряет и только потом отрежет! — с усмешкой заметил Маслюков.
— Н-да! Что делать? — опять повторил подполковник, не слушая помощника. — Что делать? Пускай тут где-нибудь полежит до завтра…
Назад, в столовую, Иван Васильевич возвращался с тяжелым чувством совершенной им непоправимой ошибки. Что-то, где-то было не предусмотрено, не додумано, и вот результат. Дело осложнялось. Многие предположения, которые должен был подтвердить и уточнить Шарковский, повисли теперь в воздухе. Секрет пластинки остается секретом. Облаву на кладбище придется проводить вслепую. И наконец последняя тайна. Единственным утешением может служить то, что он успел выяснить назначение закрытой шкатулки, найденной при обыске у Лынкиса.
За столиком с Каратыгиным сидел один из его помощников и о чем-то оживленно рассказывал. При виде подполковника он встал и пересел за соседний стол.
— Ну что, Ваня? Действительно инфаркт?
— Какой там к черту инфаркт!.. Отравился цианистым калием. Посинел весь.
— Как же ты не предвидел? Я всегда считал, что ты на два дня вперед заглядываешь…
— Не издевайся, и без того на сердце кошки скребут.
— Ничего, Ваня… Мало ли что в жизни бывает!.. А у меня настроение сейчас великолепное! Исход войны определился…
Подполковник не слушал своего друга. Неожиданная смерть Шарковского спутала все его планы. И чем больше он думал, тем больше росла тревога в душе.
«А что, если он никому не сообщил о вызове в милицию? — размышлял Иван Васильевич. — Что, если он понял и предупредил Мальцева о том, что они в ловушке? Но ведь ловушка еще не захлопнулась и Тарантул на свободе. Значит, он может скрыться. И навряд ли такой человек уйдет просто так… Из мести он оставит после себя память».
И воображение нарисовало Ивану Васильевичу страшную картину. Вот он, не дозвонившись по телефону, отправляется на квартиру к Завьялову, открывает дверь своим ключом и находит два безжизненных трупа… Мишу и Лену. Кожа их, как и у Шарковского, будет покрыта темно-синими пятнами… Укус ядовитого паука! Ведь он не случайно взял себе такое прозвище — Тарантул.
— Ты что нахмурился, Ваня? — спросил Каратыгин и тем отвлек Ивана Васильевича от мрачных мыслей.
