Остолбенев, Ластик смотрел на чудо-пылесос. А тот долетел до центра площади и завис прямо над головой.
Инопланетяне! – прошибло Ластика. Это они всех забрали! Сейчас и его утащат!
Похоже, догадка была верной.
Ветер вдруг стих. От пылесоса вниз протянулся голубоватый луч и окутал Ластика мерцающим сиянием. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и затрепетал – рука просвечивала насквозь, так что было видно все кости.
Опустил глаза – сквозь одежду, сделавшуюся прозрачной, просматривался контур ребер, позвоночника.
И стало Ластику так страшно, что он сел на брусчатку, зажал руками уши и зажмурился, чтоб больше ничего не слышать и не видеть.
Но всё равно услышал. Вялый, задумчивый голос сказал… Нет, не
– Ка-ак невероя-ятно интере-есно. Живой ребенок.
Голубоватый свет погас. Аппарат опустился на брусчатку и мягко закачался на упругих колесиках.
Не убежать ли? – пронеслось в голове у Ластика. Но куда? В пустой ГУМ?
Лучше уж узнать, что всё это означает.
Из брюха летающей тарелки (вернее, летающего пылесоса) вниз опустилась прозрачная кабинка, в которой сидел – нет, не инопланетянин с какими-нибудь там присосками на голове, а обыкновенный человек. И, если судить по виду, совсем нестрашный: мягкое, чуть одутловатое лицо в мелких морщинках, желтовато-седоватые волосы до плеч, пухлые руки мирно сложены на груди. Одет человек был в просторный балахон. В общем, мужчина или женщина – непонятно.
– Я удивлено. Я ужа-асно удивлено, – услышал Ластик, хотя тонкие, бесцветные губы не шевельнулись. Оно (раз уж существо само говорило про себя в среднем роде, так и будем его называть) рассматривало «живого ребенка» своими чуть раскосыми полусонными глазами и вроде бы молчало, но вот голос зазвучал вновь. – Откуда ты взялся, мальчик?
Что было на это сказать? Коротко не объяснишь. А сейчас хотелось не объяснять – задавать вопросы самому. И вместо ответа Ластик спросил сам, хоть и знал, что это очень невежливо:
– Куда все подевались? И какой сейчас год?
– Поня-ятно. – Существо слегка покивало. – Ты говоришь губами и языком. Спрашиваешь про год. Значит, ты из прошлого. Хронодыра, да?
Ну конечно! Конечно! Я попал в будущее! – наконец дошло до Ластика.
– Так вы человек из будущего?! – ахнул он.
– Для тебя – да. Ты из какого года?
– Из 7113-го, то есть из 1914-го, то есть из 2006-го, – запутался Ластик и, чтобы не углубляться, поскорей снова спросил. – Где я? Это Москва или не Москва?
– Это Стеклянная Зона номер 284. Когда-то она называлась Москвой.
– Стеклянная? – упавшим голосом повторил Ластик. – В каком смысле?
– Она окружена защитным стеклянным колпаком. Для лучшей сохранности от биоэлемента и грязи. СЗ-284 – это памятник Эпохи КВД.
– Какой-какой эпохи?
– Эпохи, Когда Время Двигалось. Ластик захлопал глазами.
– А теперь оно что, не двигается?
– А теперь не двигается. Теперь всегда 20 мая. Рассчитано, что в северном полушарии в этот день самая лучшая погода. А в южном полушарии теперь всегда 20 ноября.
Понять это было невозможно, поэтому Ластик не стал и пытаться.
– Скажите, пожалуйста, как вы со мной разговариваете?
– При помощи адресации мысли. Это гораздо удобнее, чем язычно-губно-зубным способом.
– Значит, я могу молчать? – сказал Ластик, а вторую половину вопроса проговаривать не стал – произнес ее мысленно. – Вы меня и так поймете?
– Конечно.
Так разговаривать, наверное, было удобнее, но без движения губ, без жестов беседа выглядела как-то дико.
– Можно я лучше буду говорить вслух? Я – Эраст. А вы?
– Магдаитиро Ямададженкинс.
– Очень приятно, – пробормотал Ластик, потрясенный таким именем.
– Кака-ая сенсация, – уныло протянуло существо. – Ребенок из хронодыры. Такого не было с тех пор, как в СЗ-72 забралась крыса из 1794 года.
Ластик так и не понял, что это было: мысли про себя или реплика, адресованная собеседнику.
– Садись в аппарат. – Белые пальцы потыкали в пульт. – Только сначала я проверю тебя на биоопасность, нейроагрессивность и радиоактивность.
Магдаитиро прилепило к стеклу кабины какой-то датчик, по дисплею побежали непонятные значки.
– Интере-есно. Четыре блохи в волосяном покрове. В двенадцатиперстной кишке латентные бациллы брюшного тифа. В правом легком намечающаяся раковая опухоль, минус восьмая стадия…
У сраженного таким диагнозом Ластика пересохло во рту. Ну, блохи – это спасибо семнадцатому веку, то-то он там без конца чесался. Но тиф, но раковая опухоль?!
А сонный голос всё бормотал:
– …Негативное излучение от правой лобной доли. Пневмотетралапс. Герпес. Вирусные инфекции – три, нет, четыре. Настоящий ходячий музей антикварных болезней. Жаль, но придется истребить.
Прежде чем носитель ужасных недугов успел испугаться, из кабины засочилось мерцающее сияние, окутало Ластика с головы до ног – по телу пробежала дрожь, на лбу выступили капли пота, но уже через секунду всё закончилось.
Стекло кабины уехало вверх.
– Теперь ты не представляешь опасности, мальчик из хронодыры. Можешь садиться.
– И у меня не будет тифа, рака и этого, как его, пневмо…? – встревоженно спросил Ластик.
