Олив Уэллвуд, как и многих других женщин, вышедших из низов, охватывал первобытный ужас, пропасть разверзалась под ногами, если приходилось иметь дело со светскими тонкостями, которым ее никогда не учили. Она сразу поняла, что не сможет сделать то, о чем ее просят, так как будет выдавать себя на каждом шагу. И все же — как прекрасно было бы сотрудничать с майором, выслушивать его признания и самой открывать ему душу. Вихрь мыслей яростно вертелся у нее в голове, словно крыса в клетке. Да, Олив умела давать эгалитарные вечеринки в саду, нарушая все правила этикета. Она играла по собственным правилам, а Хамфри сходило с рук что угодно. Но нечто полувоенное, в Музее Виктории и Альберта — совершенно другое дело. Она произнесла:
— Знаешь, я думаю, тебе лучше посоветоваться с моей невесткой, Катариной Уэллвуд. Она страстно желает задавать балы и покупать наряды для Гризельды, а Гризельда зарывается в книги и говорит, что хочет учиться в университете. Гризельда и Дороти — гадкие девчонки. Они не захотят участвовать в подготовке бала. Но Катарина будет в своей стихии… она будет просто счастлива…
Катарина пришла в восторг. Она обсуждала с Проспером угощение и цветы. Она рекомендовала портных и обувные магазины. Гризельда сломалась и позволила снять с себя мерку для нового, взрослого, нарядного платья. Дороти должна была получить первое настоящее вечернее платье, а Флоренция — первое взрослое бальное. Они ощущали себя принцессами из сказки — как будто им вручили волшебный желудь или орех, они раскололи его, и оттуда выплыла красота.
Платье Флоренции было из темно-розового шелка, покрытого белым кружевом, с шелковой розой у низкого выреза и кружевными рукавами до локтей. Платье Гризельды — из травянисто-зеленого набивного шелка, по которому плыли белые и золотые цветы — ландыши, бледные первоцветы, колокольчики.
Проспер Кейн хотел бы подарить Имогене бальное платье — элегантное, модное, с красивым силуэтом. Но понимал, что это неуместно. Он поручил Флоренции выспросить у Имогены, что она хотела бы надеть. Он пригласил на бал Бенедикта Фладда, Серафиту и Помону и нашел им место, где остановиться: недалеко от Музея, в доме отставного сержант-майора и его жены. Флоренция передала отцу слова Имогены: в Пэрчейз-хаузе огромный запас шелка и льна с красивейшими вышивками, все это сложено в тюки и спрятано. Она сказала, что они обе могут туда поехать, выбрать что-нибудь подходящее и привезти в город, а портниха Катарины перешьет эти наряды во что-то менее средневековое и более современное. Флоренция спросила Имогену:
— А Помона?
— Наденет, что мама даст, — ответила Имогена. — Она в любом платье хороша. И, кажется, не обращает внимания на такие вещи.
В Пэрчейз-хаузе царил беспорядок сверх обычного. Элси куда-то подевалась, а у Бенедикта с Филипом только что погибла при обжиге полная печь фарфоровых ваз. Серафита была вялой и бледной, а Помона сожгла на гриле какую-то рыбу и вареные овощи.
Имогена повела Флоренцию в запертую комнату, где в пыльных кожаных сундуках лежали груды сложенной материи и едва ношенных платьев. Помона прокралась за ними и встала с круглыми глазами на пороге — наполовину в комнате, наполовину снаружи. Флоренция заметила, что сестрам, кажется, нечего сказать друг другу. Имогена, решительная и находчивая, рассматривала платья, встряхивала, расправляя складки. Она отыскала нужное платье — из темно-зеленого рубчатого шелка, расшитое розовыми и белыми маргаритками. Фасон напоминал средневековые одеяния — высокая талия, небольшой трен.
— Из этого можно что-то сделать, — сказала она. — И оно будет хорошо смотреться в «зеленой столовой» с панелями Берн-Джонса и обоями Морриса. Оно в том же стиле.
Флоренция, а не Имогена, спросила Помону, что она собирается надеть на бал и не могут ли они ей чем-нибудь помочь.
Помона безо всякого выражения ответила, что ее мать всю жизнь провела за шитьем, это ее профессия, и она что-нибудь придумает, как всегда. Лицо Помоны было прекрасно, а голос едва слышен.
— А где же Элси? — спросила Флоренция.
— Она уехала рожать ребенка. Она вернется, они обо всем договорились.
Это как-то не располагало к вопросам. Флоренция как бы между делом спросила, не собирается ли Помона тоже приехать и поступить в Школу искусств, и заметила, что этот вопрос расстроил обеих сестер, но по-разному. Они переглянулись. Помона ответила, что вряд ли — она нужна дома. Она опустила голову, разглядывая пыльные половицы. Имогена сказала, что им пора — нужно ехать обратно в Лондон, прямо сейчас.
В поезде она вдруг сказала Флоренции:
— Как бы я хотела никогда больше туда не возвращаться!
— Почему? — осторожно спросила Флоренция.
— Там все такое нелепое и безнадежное, что просто невыносимо. Это дом без надежды. Конечно, в горшках бывает какая-то надежда, если печь для обжига не рухнет. Но… но… я так благодарна тебе и твоему отцу, у меня даже слов нет.
