Все выпили. Проспер не сел, хотя Герант пошевелился, чтобы встать и ответить.
— Мне жаль, что здесь нет моего старого друга Бенедикта. Тем не менее я прошу вас выпить за счастье Имогены, которая оказала мне честь, согласившись стать моей женой. Я уже попросил ее руки у Бенедикта, и полагаю, что он даст свое согласие.
От этой новости все оцепенели. Первой выпила сама Имогена — возможно, чтобы укрепиться духом. Она сидела совершенно белая. Серафита сделала большой глоток шампанского и пробормотала не то: «О боже», не то «Ну что же».
Джулиан поднял бокал.
— Конечно, мы все за вас рады. Желаем вам здоровья и счастья! — неловко произнес он и густо покраснел. Имогена кивнула в ответ — кажется, у нее не было слов. Встала Флоренция.
— Так получилось, что мы не успели попросить разрешения у моего отца, но я хочу сказать, что я тоже обручена. Я приняла предложение Геранта. Я сама об этом говорю, потому что просила его никому не рассказывать. Но теперь, я думаю, вы все должны об этом знать. Отношения всех, кто сидит за этим столом, вдруг ужасно запутались.
Она издала резкий смешок. И продолжала, мрачно сверля отца глазами поверх белой скатерти и столового серебра:
— Так что Имогена станет мне одновременно сестрой и матерью. Как в древнегреческих мифах. Или в Ветхом Завете — все эти штуки, которые Библия запрещает.
Помона поставила бокал, и он треснул. На пальцах выступила кровь — совсем чуть-чуть, но попало на камчатное полотно. Прибежал официант с серебряной щеткой и совочком и засуетился вокруг, сметая осколки. Практичный Герант миролюбиво заговорил:
— Такая внезапность, конечно, удивляет. Но большинство из вас знает, что мои чувства к Флоренции не внезапны. Вы не могли не видеть, что я любил ее много лет, и мальчиком, и мужчиной. Мы собирались держать помолвку в секрете. Я пока не могу содержать жену и хозяйство, а я намерен делать это как следует. Я не могу передать, каким счастьем для меня было ее согласие.
Он помолчал.
— Обручение Имогены неожиданно — во всяком случае, для меня. Но я знаю, сколько хорошего привнес в ее жизнь майор Кейн. Он уже сделал ее счастливой. — Он поднял бокал. — Я желаю им всех благ.
Он с неловкой грацией поклонился Просперу, Имогене и снова сел.
Проспер встал и повернулся к дочери, которая еще не села. Лицо ее было воинственно, глаза сверкали. С самого рождения дочери он любил ее больше всего на свете, и его отчасти разгневало, что он не заметил в ней никаких признаков влюбленности — ни мягкости, ни душевного подъема. Он чувствовал, что его переполняет энергия. Он — военный человек в запутанной ситуации, из которой должен вытащить всех, без потерь. Он перевел взгляд с дочери на любимую женщину, которая глядела в стол. Проспер любил Имогену. Он ее хотел. Это подпитывало его силой. Он любил и Флоренцию; он выяснит, что для нее лучше всего — возможно, это Герант, а возможно, и нет — и, поскольку любит дочь, найдет для нее способ получить желаемое. Пока Проспер стоял, ему пришло в голову, что следует жениться на Имогене как можно скорее, потому что ее теперешнее положение ненормально. Это привело его в восторг. Он поднял бокал за Флоренцию, жестом показав, что пьет и за Геранта.
— Я желаю вам обоим всякого счастья. Нам нужно многое обсудить и обдумать. А теперь, если никто не возражает, мы последуем плану и отправимся к месту обжига. Может быть, мой старый друг Бенедикт уже там.
Он чуть ли не силком вытащил всех из гостиной и погрузил в двуколки и пролетки, которые должны были отвезти их в Пэрчейз-хауз.
Солнце клонилось к закату. Над необозримым плоским простором Ромнейских болот алое небо кипело ослепительным светом. Красный свет падал на соленую траву, и странная огненная влага танцевала на грифельно-темной влаге канав и прудов, мимо которых они ехали. Они миновали поле для гольфа, где на фоне алого шара виднелись силуэты игроков, черные и плоские — замахивались клюшкой или тащили тележку. Стайки ржанок парили в небе, рассыпались, вновь собирались и снова парили. Редкие полоски облаков — фиолетовые, сиреневые, фиалковые — переливались в закатном свете. На всем лежал металлический отсвет, подобный люстру. Даже кремовое руно тучных овец покрылось сияющей розоватой патиной.
