Элси резко встала и принялась мыть посуду. Чарльз-Карл взял полотенце и стал вытирать тарелки. Энн убрела прочь, свалилась на диван и заснула. Взрослые вышли и сели на скамью у веранды, глядя на заросли камышей и полосы гальки. Карл сказал:
— Вы единственный человек в целом мире, с которым мне совсем спокойно. Хотя вы такая колючая и ничем не довольная.
— Мне с вами тоже нравится. Но это ни к чему не ведет. Дальше пути нет. Эта дорога идет к полосе гальки и там просто кончается.
— Мне бы хотелось видеть вас гораздо чаще… быть с вами. Ваше общество мне полезно.
— Мое общество не полезно никому, кроме Энн. Ну и малышей в школе, надо полагать. Видите ли, мистер… Карл, я сделала ошибку, но не собираюсь ее повторять.
— Все будет совсем не так, как тогда.
— Вы ведь не знаете, как было «тогда». Как я сама себе постелила, так мне теперь и лежать. У меня есть хорошие друзья. А мы с вами — как на чаепитии понарошку, с водой и одуванчиками. Мы с вами из двух разных миров, и они вместе не сходятся.
— Я в это не верю.
— А я думаю, что верите. Вы ведь даже не сможете привести меня домой, в свое высокородное семейство — не сможете, не обманывайте себя. Мы с вами вместе каши не сварим.
Вместо ответа Чарльз-Карл обхватил ее руками и яростно сжал в объятиях. Он и сам этого не ожидал. Их головы сблизились. Он сказал:
— Я хочу тебя. Ты мне нужна. Мне нужна ты.
У нее в глазах стояли слезы. Он их вытер. Он поцеловал ее; оба дрожали; поцелуй был осторожный, а не жадный.
— Мне нельзя с тобой. Я должна быть респектабельной.
— О, любовь моя, я знаю. Я знаю.
Они отпрянули друг от друга, потому что из домика вышла Энн. Чарльз-Карл сказал, что ему пора. Он спросил:
— Можно, я буду приезжать?
— Я же не могу запретить тебе проезжать мимо… по дороге, которая никуда не ведет…
— Я вернусь. Скоро.
— Энн, скажи спасибо мистеру Уэллвуду за книжку.
Он уехал.
В начале пасхального семестра Герберт Метли снова приехал в Кембридж. Ньюнэмское литературное общество пригласило его провести беседу в неформальной обстановке, за чайным столом в Норт-холле. Метли говорил о переменах, которые должны произойти, уже происходят в жизни женщин по мере того, как торжествует политика разума. Он сказал, что женщины имеют право на удовлетворение всех своих нужд, но не упомянул ни о свободной любви, ни о предложенных мистером Уэллсом государственных детских. Флоренции казалось, что он говорит специально для нее, откликается на ее интерес и держится подальше от того, что ее не интересует. Она вспомнила теплое пожатие его худой руки в Королевском колледже. Она смотрела на его лицо и тело. Он некрасивый, это несомненно. Шея напряженная, слишком мускулистая вокруг адамова яблока. Рот слишком большой, но не вялый, а очень подвижный. Брови танцевали на лице, пока Метли переходил от приятных тем к неприятным. Он по-мальчишески откидывал волосы с лица, но был мужчиной, а не мальчиком. Флоренция снова вспомнила хватку его рук. После беседы женщины кинулись к писателю с вопросами. Флоренция спросила, думает ли он, что брак со временем отомрет, и Метли ответил, что нет: по-видимому, людям, как и лебедям и некоторым морским птицам, нужно долговременное гнездо и долговременный партнер. Но у других созданий — другие привычки. Оглядывая столпившихся вокруг студенток, он думал, что идею одежды-тюрьмы — неуклюжих шляп и тренов, невозможной обуви, калечащей ступни, как в Китае, — можно победить. Сегодняшние молодые женщины катаются на велосипедах — чуть раньше это было бы немыслимо. Перед уходом он пожал всем руки. Руку Флоренции он держал в своей слишком долго. Его пальцы играли ее пальцами.
Вернувшись к себе в комнату, Флоренция забегала из угла в угол, неутоленная, неудовлетворенная. Она выглянула в сад и увидела двух женщин, играющих в бадминтон на фоне серого неба — летающий хрупкий волан показался ей символом бесцельности ее существования. Ньюнэм во многом напоминал тюрьму. Флоренция была готова расплакаться.
Он постучал в дверь. Она открыла. И захлебнулась удивлением.
— Все в порядке, — сказал он. — Я сказал, что я друг семьи, нечто вроде дядюшки, и кое-что потерял, очень нужную вещь — и вот я нашел тебя. Впусти меня и закрой дверь.
Она впустила его и закрыла дверь.
Он сказал:
— Это за тобой я вернулся, тебя потерял и нашел. Я уверен, ты чувствуешь то же самое.
Она не двигалась, только издала какой-то звук — не то всплакнула, не то ахнула.
Он обнял ее и поцеловал — нежно, легко. Тронул грудь под блузкой — сначала нежно, потом смелее. Стал гладить бедро, и она невольно откликнулась, прижимаясь к нему. Вместо его тела она чувствовала только плащ с пуговицами. Он отстранился, расстегнул пуговицы, сбросил плащ. Сказал:
— Вот теперь ты почувствуешь, чего я хочу.
Флоренция молчала. Если бы она заговорила, то лишь для того, чтобы запротестовать, а протестовать она не собиралась.
— Пуговицы, — сказал Герберт Метли, — это скучно и вместе завлекательно.
