«Она живет в доме, идеальном для писателя: одновременно чарующем и очень реальном. Мне показалось, что в названии „Жабья просека“ есть что-то ведьминское, но хозяйка меня тут же просветила. Оказалось, что название „Жабья просека“ происходит от жаб и старого кентского слова, означающего „лужайка“. И никаких ведьм! Это прекрасный, приятный дом, с яркими, необычными горшками и плошками, с современной мебелью ручной работы, которая, однако, выглядит так, словно ей сотни лет. Здесь есть красивый газон — подходящее место для детских игр, — а рядом с ним вполне таинственный лес. У миссис Уэллвуд семеро детей — от школьников до молодых мужчин и женщин. Все они имели честь и удовольствие стать первыми слушателями завораживающих сказок миссис Уэллвуд! В доме на каждом шагу видны следы их присутствия — биты и мячики, модели и учебники; конечно же, этих детей не изгоняли в детскую, и никто не требовал, чтобы их было видно, но не слышно.
Мы поговорили о восхитительных плодах фантазии миссис Уэллвуд — Сильфе и Гаторне — и о чудесной актерской игре мисс Бреттл и мастера Торнтона в этих ролях. Понравилось ли миссис Уэллвуд решать нелегкую задачу — работать с неживыми актерами: куклами в человеческий рост и крохотными марионетками? Она с энтузиазмом отозвалась о новаторском освещении мистера Штейнинга, о талантах семьи Штерн из Мюнхена».
Журналистке не хотелось покидать очаровательный домик. Виолетта напоила ее кофе, а Хамфри отвез на станцию.
— Ви, как ты думаешь, где Том?
— Ходит где-нибудь. Как всегда.
— Эта женщина хотела с ним поговорить.
— Наверняка его потому и нету. Он, конечно, не от мира сего, но понимает, что именно сейчас лучше залечь на дно.
Том сделал неожиданный привал. Он наткнулся на сарай на краю вырубки, среди полей, покрытых стерней, вошел и увидел дрова и тюки соломы. Он распростерся на соломе и стал слушать мышиный шорох и карканье грачей в лесу.
Он уснул без снов, а когда проснулся, не сразу понял, где он и почему. На него мрачно смотрел человек с серо-белой пышной бородой, в приплюснутой шляпе.
— Извините, — сказал Том. Собственный голос показался ему странным. — Я ничего плохого не сделал.
— А я вроде и не говорил, что сделал.
— Я сейчас пойду.
— Куда это?
Они вышли на склон холма и поглядели на горизонт.
— Вон туда, я думаю. Мне надо в «Жабью просеку».
— Вон туда. Угу. Иди по тропке мимо того леска и возьми вправо, и при удаче выйдешь на дорогу. Ты голодный?
— Есть немного, — ответил Том. Он и хотел изнурить себя, и теперь был рад тому, что мысли замедлились, а голод казался не частью его существа, но чем-то отдельным. Старик дал ему желто-красное сочное яблоко, и Том вонзил в него зубы. Затем старик предложил ему отломанный кусок лепешки с начинкой — в основном из овощей: брюква, морковка, лук.
Они вышли на тропу в ярком солнечном свете, и Том снова пустился в путь по меловым дорогам и короткой траве холмов вверх, к горизонту.
Легче всего было попасть домой, выйдя на большак, который огибал Биггин-хилл и шел на юг к Уэстерхэму. Том стоял на гребне и озирался; холодный ветер играл его волосами.
Он повернул налево, а не направо, к Дауну, и продолжал путь на восток, в сердце Северного Даунса.
Он намеренно себя изнурял. Тело было чем-то таким, за чем он наблюдал, шагая, растягивая и сокращая мышцы.
Он думал: «А что до головы, у меня там особо много никогда и не было, правда».
