Все дни той жизни погода стояла прекрасная; маленькие виллы смиренно грелись на солнышке. Солнце заполняло счастливые, чего-то ждущие комнаты, смежившие свои веки, раскрывшие губы. Пыль на Стаффорд-роуд тоже была смиренной – машины проезжали, не оставляя даже пыльного следа. Стаффорд-роуд пролегала вдали от жизни – надо было долго идти, повернув направо, чтобы Маркет-стрит в самом деле превратилась в рю дю Марше, с пресно пахнущими мясными лавками, со снующими домохозяйками и шумными овощными магазинами; с левой стороны, после поворота, стояли еще красивые ряды прямых вязов, целая стена из круглых и шелестящих листьев; только потом начиналась улица приволья, по которой возвращались по воскресеньям немного навеселе после имбирного пива, держась за руки, парами, и девочка махала прутиком, отданным ей мальчиком в кепке. А на вилле Флоранс на Стаффорд-роуд было тихо, словно в раю. Разве что ветер, летевший с Атлантики и давно утомившийся после стольких препятствий, шевелил порой на лужайке травку.
Там я, наверное, единственный раз за всю жизнь чувствовал себя дома, на той вилле, где мне ничего не принадлежало, кроме моего одиночества, в гостиной с тяжелой мебелью, обтянутой плотными тканями грубой расцветки, с бездушным фортепьяно, юбилейным портретом королевы, юбилейной чашкой (разбитой и склеенной – дурной знак) и фотографиями угрюмых заурядных людей. За большим столом с претенциозными завитками было неудобно читать, писать, неудобно даже просто облокотиться. Но именно в этом углу, среди книг, бумаг и свежих настурций, после долгих и скверных лет взросленья и отчаянья, я наконец то мог снова уединиться и пребывать в тиши, обретя во всем уверенность, сконцентрировавшись и не ощущая никакой пустоты, чувствуя силу, способную противостоять целому Миру.
Широкий Бульвар простирался снаружи меж маленьких серых домишек с аккуратными палисадниками, напоминающими кукольные, устроенные на дощечке, где средь дорожек из приклеенного песка на мокрой вате растут клочочки газона. Тянулись тротуары, усеянные пятнами синих теней от низкорослых деревьев. А в самом конце, справа и слева, была всегда прохладная, свежая Хай-стрит со стеклянными стенами, за которыми виднелось множество прекрасных вещей: модные наряды, галстуки, книги, дальше – полки бакалейных товаров, роскошные винные бутики, универсальные магазины. А на повороте – море, песок, солнце и ветер врывались внезапно прямо в самую душу, наполняя ее до краев. И дальше повсюду был ветер, даже в городском саду среди стен из вьющихся роз вы чувствовали, ликуя, как он нашептывает вам свои откровения.
И дни напролет было так: хлопающие занавески; на дне любого раскрытого ящика – сплошное сияние; под каждой дверью – солнечный омут; залитая светом, шелестящая листва, отражающаяся во всех зеркалах и витринах. Если же пойти к морю, его скроют из вида шляпы и зонтики. А пляж был усеян ярмарочными палатками, на подмостках пели и плясали Пьеро в белых блузах и белых штанах, с надетыми на голую шею высокими брыжами. В деревянной раме болтали, тряслись и ходили в разные стороны безногие Панч и Джуди[23], а рядом сидел пес в цветастом воротнике, уныло смотревший умными глазами на зрителей, давно привыкнув к выкрикам кукол. Средь песка и ветра оркестры наигрывали модные в то время мелодии; порой появлялась Армия спасения и, подняв красно-синий флаг, ревела гимны; прохожие узнавали их издали и принимались вторить.
И все это был Юг, где от моря оставалось лишь подрагивающее средь песка небольшое синее пятнышко.
