Детство полностью

После того как на первом уроке нам раздали расписание занятий и часть новых учебников, нас по очереди стали спрашивать, как мы провели лето. На втором уроке предстояли выборы в учком. В прошлом году от нашего класса в нем были мы с Сив, и я считал перевыборы чистой формальностью, заранее уверенный, что меня выберут снова, и тут вдруг поднял руку Эйвинн и заявил, что предлагает свою кандидатуру. Кандидатов набралось семь человек. Из-за того что среди них оказался Эйвинн, я нарушил негласное правило — никогда и ни при каких обстоятельствах не подавать голос за самого себя. Я подумал, что голоса могут разделиться пополам, и тогда даже один голос может оказаться решающим. Все равно, если я проголосую сам за себя, никто не докопается. Голосование тайное, единственный человек, который увидит наши записки и сможет уличить меня по почерку, — это наша фрекен, а уж она-то меня не выдаст.

Как я жестоко ошибался!

Печатными буквами я написал на листке «КАРЛ УВЕ», свернул его и бросил в шапку, с которой нас обходила учительница. Она написала мелом на доске имена шести кандидатов, а затем вызвала не кого-нибудь, а Сёльви, чтобы та прочитала записки. Каждый раз, как Сёльви называла фамилию, фрекен ставила рядом с фамилией на доске крестик.

Записок за меня пока не было. Сначала шли голоса от мальчиков, поданные за Эйвинна. А потом я, к своему ужасу, понял, что почти все записки кончились. За меня не было подано ни одного голоса! Как такое могло случиться!

Но вот! Наконец-то!

— Карл Уве, — произнесла Сёльви, и фрекен поставила крестик у моего имени.

— Эйвинн, — сказала Сёльви.

— Эйвинн.

— Все уже вынули? Ну-ка, посмотрим. Представителями от нашего класса в этом году становятся Эйвинн и Марианна.

Я сидел опустив глаза.

Один голос.

Как такое может быть?

И этот голос был мой собственный.

Но я же лучший в классе! Во всяком случае, по норвежскому! И по окружающему миру! А по математике я второй. Ну, может быть, третий! А в целом? Кто в классе в целом учится лучше меня?

Окей, Эйвинн победил. Но чтобы один голос? Как это возможно?

Неужели за меня никто не подал голос?

Это какая-то ошибка.

Как же так — никто?

Когда я, придя домой, отворил дверь, передо мной стоял папа.

Я так и вздрогнул. Как это он подгадал?

Или он давно меня тут поджидает?

— Придется сходить в магазин, — сказал он. — Вот, смотри.

Он протянул мне список и стокроновую бумажку.

— И принесешь мне всю сдачу? Понял?

— Да, — сказал я, поставил на пол ранец и вышел на улицу.

Уж что-что, а сдачу я всегда отдавал аккуратно. Когда «Б-Макс» еще только открылся, Ингве как-то не донес ее целиком. Папа задал ему такую взбучку, какой он в жизни не получал. А Ингве было с чем сравнивать, ему постоянно от отца доставалось. Гораздо больше, чем мне. Да уж, я куда легче отделался. Меня даже спать отправляли не так строго по часам, как его. Я взглянул на записку.

Ананасы? Неужели у нас опять будет обед с десертом? В понедельник?

Я сложил покупки в корзинку, постоял несколько минут перед кассой, листая журналы. Расплатился, положил сдачу в карман и с тяжелой сумкой побежал домой.

Отдал ее на кухне папе вместе с деньгами, которые он, не глядя, сунул в карман, а я стоял и ждал, когда он скажет, что я могу идти. Но он этого не сказал.

— Сядь! — сказал он, указывая на стул.

Я сел.

— Спину выпрями! — сказал он.

Я выпрямил спину.

Он достал из сумки картошку, она была вся в земле, и он начал мыть ее в раковине.

Что он еще придумал?

— Ну что? — спросил он, обернувшись ко мне, но продолжая мыть под краном картошку.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Что хорошего услышал от фрекен? — сказал он.

— От фрекен?

— Ну да, от фйекен. Она же должна была что-то сказать вам в первый школьный день?

— Ах это! Она поздравила нас с началом занятий. Потом нам раздали расписание и кое-что из учебников.

— Ну и как расписание? — сказал он, подошел к шкафчику возле плиты и достал из него кастрюльку.

— Сходить за ним?

— Да нет, не надо. Ты же помнишь, что там написано? Оно удобное?

— Да, — сказал я. — Отличное.

— Хорошо, — сказал он.

В этот вечер я понял, что значит мамино отсутствие.

В комнатах стало мертво.

Папа сидел внизу в своем кабинете, а комнаты и кухня стояли мертвые. Я крадучись вышел туда, и у меня появилось чувство, которое иногда возникало, когда я один заходил в лес, а лес замыкался в себе, не принимая меня.

Комнаты в доме стали просто помещениями, я входил в них, как в зияющую пустоту.

По счастью, моей комнаты эта перемена не коснулась. Она принимала меня в свои объятия ласково и доброжелательно, как раньше.

На следующий же день в «Б-Максе» ко мне подошли Сверре и Гейр Хокон. Вокруг нас столпилось еще несколько одноклассников.

— За кого ты голосовал, Карл Уве? — приступил к расспросам Гейр Хокон.

— Это тайна, — сказал я.

— Ты проголосовал за себя. За тебя был только один голос, и он был твой.

— Нет, — сказал я.