В ту осень и зиму я минимум два раза в неделю оставался дома один. Папа заседал на собраниях, Ингве уходил на репетиции школьного духового оркестра или на футбольные или волейбольные, если не в гости к кому-нибудь из товарищей. Я любил находиться дома один. Так прекрасно — никто от меня ничего не требует, никто не командует, но в то же время это имело и свою неприятную сторону: на улице с каждым днем темнело все раньше, а отражение комнат за окном, по которым расхаживало мое отражение, казалось страшным и как-то связанным со смертью и мертвецами.
Я знал, что это не так, но что толку знать!
Особенно жутко бывало, когда я, зачитавшись, вдруг отрывал взгляд от книги, все еще пребывая в некой отрешенности. Тогда меня охватывало чувство полного, безграничного одиночества, изолированности от всего живого среди тьмы, со всех сторон обступившей дом.
Можно было, конечно, набрать воды и принять ванну, до прихода папы на это вполне хватило бы времени, но он не одобрял, чтобы я купался, когда мне вздумается; по его мнению, раз в неделю было совершенно достаточно, и он внимательно за этим следил, как и вообще за всеми моими действиями. Если же я все-таки позволял себе такую вольность, набирал воду и садился в ванну, включал плеер и наслаждался ощущением теплой воды, ласкающей тело, то вдруг видел себя со стороны с разинутым ртом и голым черепом вместо живой головы. Стоило мне запеть, как мой голос отдавался в ушах, будто чужой; если погружался в воду с головой, меня охватывал жуткий страх: ведь я ничего не вижу! Тут-то кто-нибудь, глядишь, и подкрался! Есть здесь кто-то? Две, три, четыре секунды, что я пробыл под водой, представляли собой провал во времени, и в эту дыру кто-нибудь мог незаметно проникнуть ко мне. Если не в ванную — в ванной никого не было, — то еще куда-нибудь в доме.
Лучшее, что я мог сделать в таких случаях, — это выключить свет на кухне или в своей комнате и посмотреть в окно; за окном, в котором больше не маячило отражение, делались видны дома, где живут люди, иногда на улице я видел соседских детей. Ничто не успокаивало так, как это.
В один из таких вечеров я, стоя коленками на табуретке, смотрел из кухни в темноту за окном, там падал снег и мела вьюга. Ветер с воем носился над землей, гремели водостоки, гудели трубы. На улице стояла кромешная тьма, в свете желтых фонарей — ни души, только снег и метель.
Вдруг послышался шум въезжающего на гору автомобиля. Сворачивает на круговую дорогу, подъезжает к нашему дому. Неужели к нам?
Так и есть. Въехал на подъездную дорожку, остановился.
Кто это может быть?
Я выскочил из кухни, сбежал вниз по лестнице в прихожую.
И замер на месте.
Какие к нам могут быть гости?
Кто бы это мог быть?
Мне стало страшно.
Я подошел к двери и прижался носом к волнистому непрозрачному стеклу. Я же не обязан его впускать, могу просто посмотреть, какие там люди — знакомые или нет.
Дверца автомобиля открылась, и из нее
Оно передвигалось
Нет! Только не это!
Оно подходило вразвалку, точно медведь. Остановилось перед звонком, потянулось на цыпочках!
Я отшатнулся.
Что это за зверь?
«Динь-дон» — прозвонил звонок.
Существо снова опустилось на четыре лапы.
Дикий снежный человек? Бигфут?
Но чтобы здесь! В Тюбаккене!
Существо снова поднялось на две ноги, позвонило, опять опустилось на четвереньки.
Сердце у меня колотилось как молот.
Но тут я понял.
Ну разумеется!
Это был увечный господин из муниципального совета.
Конечно, это он!
Не мог же дикий снежный человек приехать на машине!
Я открыл дверь в последний миг, когда существо начало отползать. Оно обернулось.
Он был тот самый, о ком я подумал.
— Здравствуй, — сказал он. — Отец дома?
Я помотал головой.
— Нет, — сказал я, — он на заседании.
Посетитель с бородой и в очках, всегда с пузырьками слюны в углах рта, разъезжавший в инвалидной машине, в которой часто с ним сидел какой-нибудь подросток, вздохнул:
— Передай отцу, что я к нему заезжал.
— Хорошо, — сказал я.
Помогая себе руками, он проковылял к машине, открыл дверцу и взобрался на сиденье. Я глядел на него большими глазами. Едва он сел, всю его медлительность и неуклюжесть как рукой сняло, он энергично завел мотор, подал назад вверх по склону и покатил вниз, и машина быстро скрылась из вида.
Я запер дверь и поднялся к себе в комнату. Едва только я лег, как внизу открылась дверь. По звукам я понял, что пришел Ингве.
— Ты здесь? — крикнул он еще с лестницы.
Я поднялся и вышел на площадку.
— До чего же есть хочется! — сказал он. — Может, поужинаем прямо сейчас?
— Так ведь еще только самое начало девятого, — сказал я.
— Чем раньше, тем лучше, — сказал он. — А я заварю нам чай. Я голоден как волк.
— Позови тогда, как будет готов чай, — крикнул я в ответ.
Через четверть часа мы уже сидели за столом с бутербродами, перед каждым стояла большая кружка чая.
— Сюда машина не заезжала? — спросил Ингве.
Я кивнул:
— Дядька-калека из муниципального совета.
— Зачем он приезжал?
— Откуда мне-то знать.
Ингве взглянул на меня.
— А тебя сегодня вспоминал в разговоре один человек, — сказал он.
