Все устройство моего существа — с моим интересом к одежде, с моими длинными ресницами и гладкими щеками, моей привычкой всех поучать и плохо скрываемыми повадками отличника — все было точно специально создано для того, чтобы стать почвой для неизбежной препубертатной катастрофы. Отнюдь не исправляло положения и то, как я себя вел на этих вечерах. Но ни о чем таком я даже не догадывался. Со стороны я себя не видел, переживая все изнутри себя, где завораживающие навязчивые ритмы
Самое гениальное в этом клубе было то, что он облегчал сближение с девочками. Обыкновенно они находились за пределами досягаемости, с видом искушенным и скучающим, и, что мы ни делали, все в их глазах выглядело ребячеством, на переменах они устраивались с плеерами на солнышке и болтали там друг с дружкой или вязали, так что к ним и не подступиться. Даже когда я пытался, как раньше, заговаривать с ними на их языке, это все равно ни к чему не вело: звенел звонок, и мы все расходились каждый в свою сторону.
Иное дело в молодежном клубе: там можно было запросто подойти к какой-нибудь из них и пригласить ее на танец. Если не зарываться, выбирая какую-нибудь общепризнанную красавицу-девятиклассницу, вокруг которой стаями толпились кавалеры, тебе всегда отвечали согласием, и тогда оставалось выйти на танцпол и, прижавшись к ее податливому и теплому телу, кружить с ней, покачиваясь, и кружить, пока не кончится музыка. Ты, конечно, надеешься, что это перерастет во что-то большее, ты поймаешь украдкой брошенный на тебя взгляд, кокетливую улыбку, но даже если такого не происходило, эти мгновения и сами по себе были ценны, среди прочего и тем обещанием грядущих радостей райской наготы, которое они в себе таили. Все девочки, с которыми мне доводилось встречаться, — Анна Лисбет, Туне, Мариан и Кайса — учились в той же школе, ходили в клуб, но я, хоть и чувствовал порой укол в сердце, видя их с кем-то другим, однако же для меня они больше не существовали, это для меня умерло и осталось в прошлом; думая о них, я хотел только одного — чтобы они никому не говорили, кем я себя показал с ними. В особенности это касалось Кайсы. Я уже понял: то, что произошло в лесу, было нелепо и смешно, я вел себя там как законченный кретин и давно решил, что никогда никому не буду об этом рассказывать, даже Ларсу. Особенно Ларсу. Но у нее-то не было причин чего-то стыдиться, и, встречая ее поблизости, я приглядывался, не шепчется ли она с другими, после чего все, кто слушал, дружно обернулись бы на меня. Этого не случалось. Удары последовали с другой стороны, откуда я не ожидал. Еще с четвертого класса я присматривался к Лизе из параллельного класса, она была что надо, и мне нравилось смотреть на нее, когда она улыбается, рассматривать, во что она одета, нравилась ее решительность; Лиза была не из тех, кто промолчит, если ее что-то не устраивает, не робкого десятка, но с мягкими чертами лица, а когда мы перешли в седьмой класс, ее формы приобрели приятную округлость. Я все чаще и чаще поглядывал на нее. Мариан была ее лучшей подругой, и, когда улеглись страсти после нашего расставания, мы иногда садились с ней на лавочке поболтать, вместе шли домой из школы. И вот в одну из таких встреч она передала мне, что обо мне в тот день сказала Лиза.
Я вошел в старый физкультурный зал, который днем служил столовой, мы приходили туда на большой перемене, чтобы съесть принесенный из дома завтрак. Я вошел, и тут Лиза из-за стола, где все места были заняты, при виде меня вдруг сказала: «Фу, до чего же он противный! Меня от одного его вида колотит — прямо тошно смотреть!»
— Между прочим, я так не думаю, — добавила Мариан, пересказав мне эти слова. — И я не считаю, что ты — фемик.
— Фемик? — повторил я.
— Ну да. Все так говорят.
— Что-о?
