Но за Леной не ухаживали откровенно, ей выражали свое восхищение как бы обиняками, она была из тех девушек, по которым только тайно вздыхают. По крайней мере, так обстояло со мной. У нее были продолговатые глаза, высокие скулы, щеки бледные и мягко очерченные, часто на них проступал нежный румянец. Высокая и тоненькая, она ходила слегка склонив голову на плечо и сплетя пальцы. Но было в ней что-то и от сестры, иногда это проглядывало, когда она смеялась, в мелькнувшей в серо-зеленых глазах искорке и в том упорстве и несокрушимой уверенности, которые изредка проявлялись в ее поведении, вступая в разительное противоречие с общим впечатлением задумчивой мечтательности и чуткой ранимости. Лена была как роза. Поглядев на нее, я начинал склонять голову на плечо, как она. Так я настраивался с ней в лад, и между нами протягивались какие-то нити. Ни на что больше я и не мог надеяться, так как в моих глазах она стояла настолько высоко, что я даже не осмеливался приблизиться. Идея пригласить ее на танец выглядела абсурдной. Даже заговорить с ней казалось немыслимым. Я довольствовался одним созерцанием и мечтами.
Вместо Лены я начал встречаться с Хильдой. Она предложила, я согласился. Она училась в одном классе с Леной, плотная, крепко, почти по-мужски сбитая, на полголовы выше меня, с красивыми чертами лица и хорошим дружелюбным характером, но уже через два дня она положила конец нашим встречам, потому что, как выразилась она, ты ничуточки в меня не влюблен. Тебе бы все только Лена да Лена. Я сказал, нет, ты ошибаешься, но на самом деле она, конечно, была права. Все это знали, я ни о чем другом, кроме Лены, не мог думать, и, когда мы на перемене выходили в школьный двор, я все время знал, где и с кем она в эту минуту. Такое пристальное внимание не могло остаться незамеченным.
И вот однажды Ларс сказал, что ему сказали, будто бы кто-то слышал, что Лена говорила, что я, на ее взгляд, вообще-то даже ничего. Несмотря на то, что я фемик. Несмотря на то, что я ревел на уроке труда. Несмотря на то, что я опаздываю за мячом в футболе и еле-еле могу поднять гриф от штанги.
Я взглянул на нее во дворе школы, и она не отвела взгляд, а улыбнулась в ответ. Сейчас или никогда, подумал я. Я решил, что мне нечего терять. Если она откажет, ну, значит, все останется, как было.
А если скажет «да», то напротив — все переменится.
Поэтому я в пятницу подослал к ней Ларса с вопросом. Он с ней шесть лет проучился в одном классе, так что они были хорошо знакомы. И он воротился с улыбкой.
— Она говорит «да», — сказал он.
— Неужели правда?
— Правда-правда! Вы с Леной теперь встречаетесь.
И тут опять началось!
Можно мне теперь к ней подойти?
Я посмотрел в ее сторону. Она мне улыбнулась.
И что я скажу ей, когда подойду?
— Да иди же ты! — сказал Ларс. — Поцелуй ее от меня.
Он только что не подтолкнул меня к ней.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — сказала она.
Она стояла потупясь, водя носком по асфальту.
Господи, до чего же она красива!
Ой-ё-ёй!
— Спасибо, что ты сказала «да», — выпалил я.
Она засмеялась.
— Не за что, — сказала она. — Какой у тебя следующий урок?
— Следующий урок?
— Да.
— Э-э-э… Норвежский.
— Меня лучше не спрашивай, — сказала она.
Прозвенел звонок.
— Увидимся после? — спросил я. — То есть — после уроков?
— Давай, — сказала она. — Мне на тренировку во Дворец спорта. Можно после нее.
