Он нашел место на Тюхолмене. Широким шагом он устремился вперед мимо высоких деревянных домов, я еле поспевал за ним рысцой. Мне было стыдно уродской одежды, в которой я выглядел дурак дураком, и я внимательно вглядывался в каждого встречного, чтобы заметить, не смеются ли они, глядя на меня.
На рыбном рынке папа оглядывал стеклянные витрины, дожидаясь своей очереди.
— Возьмем креветок, да, дорогой? — спросил он.
Я кивнул.
— И еще, пожалуй, вон ту треску?
Я промолчал.
Он улыбнулся, посмотрев на меня:
— Знаю, что ты не любишь трески. Но она тебе полезна. Полюбишь ее, когда вырастешь.
— Вот уж в чем я сильно сомневаюсь, — сказал я.
Я и рад был бы пуститься в разговоры, болтать и что-нибудь рассказывать, как я делал это с мамой, но с ним это как-то не шло. Однако я все же радовался, что он взял меня с собой, и мне очень хотелось как-нибудь дать ему это понять.
Когда подошла его очередь и он стал показывать продавщице, что ему дать, одна женщина все время пристально на него смотрела. Заметив, что я обратил на нее внимание, она опустила глаза, как бы целиком занятая тем, чтобы завернуть лежащую перед ней рыбину. В толчее перед прилавком что-то в отце, когда он говорил и показывал, выбирая товар, заставило меня подумать, что на самом деле он хочет поскорее отряхнуть с себя все, что его окружает. Это было не в выражении его бородатого лица, не во взгляде голубых глаз, не в чуть напряженной складке губ и не в его высокой и стройной фигуре, тут было что-то другое — от него словно бы исходили какие-то волны.
— Ну, вот и все, — сказал он, получив наконец сдачу и белый пластиковый пакет с рыбой и креветками. — Можно идти!
За порогом, под серым пасмурным небом, где на всех тротуарах и пешеходных улицах, как всегда по субботам, было не протолкнуться от народа, я, по дороге к музыкальному магазину, нарочно шел рядом вприпрыжку, чтобы папа видел, как я рад. Когда он взглядывал на меня, я ему улыбался. Ветер с залива ерошил его волосы, он их приглаживал рукой.
— Подержишь пакет? — спросил он, когда мы вошли в музыкальный магазин, я кивнул и держал пакет все время, пока он перебирал пластинки.
Родители часто ставили музыку, после того как мы ляжем, в особенности по пятницам и субботам. Иногда я так и засыпал под их музыку. Любил он также ставить пластинки, сидя один в своем кабинете. Стейнар рассказывал, что он как-то принес с собой пластинку «Пинк Флойда» и они слушали ее во время урока. Он говорил об этом с уважением.
— Не хочешь выбрать себе кассету? — неожиданно спросил папа, отрываясь от пластинки, которую только что рассматривал.
— Но у меня же нет магнитофона, — сказал я.
— Попросишь у Ингве, — сказал он. — К Рождеству получишь свой. Так что пригодится иметь в запасе несколько кассет. А то какой толк от магнитофона без кассет!
Я нерешительно подошел к кассетам. Они не были выставлены в коробках, как пластинки, а были сложены в шкафчики, которые висели на стене. Один шкафчик целиком занимал Элвис. Я присмотрел себе кассету, на обложке которой он сидел в кожаном пальто с гитарой в руках.
Папа купил две пластинки и, положив их на прилавок, сказал продавцу, что я покажу ему, какую мне надо кассету. Захватив с собой маленький ключик, он подошел к шкафчику, перед которым я стоял. Я показал на кассету Элвиса, он отпер шкафчик и положил ее, опустив в небольшой пакет, рядом с большим папиным.
— Неплохая штука, — сказал папа, когда мы возвращались к машине. — Когда я был подростком, Элвис считался самым великим. Очумелый Элвис-Пелвис — как мы его называли. У меня даже сохранилось несколько его старых пластинок. Они стоят у бабушки с дедушкой. Может, заберем их как-нибудь? Чтобы ты тоже послушал?
— Да, было бы здорово, — сказал я. — Наверное, Ингве тоже послушает.
— Сейчас они, видимо, дорого стоят, — сказал он и, остановившись, достал из кармана связку ключей.
Я посмотрел на большие танкеры, стоявшие на рейде в Галтесунне со стороны Трумёйи. Они были такие огромные, что на фоне пологих холмов казались какими-то инопланетными.
Папа отпер пассажирскую дверцу.
— Можно мне опять сесть спереди? — спросил я.
— Садись. Но это только сегодня. Ясно?
— Да, — сказал я.
