Детство полностью

Приехать на машине и очутиться среди здешнего ландшафта — это неизменно поражало воображение, потому что ни одно из предшествующих впечатлений не подготавливало к тому, что тебя ждало здесь. И вот, пока мы ехали вдоль северной стороны фьорда, перед нами возникали все новые незнакомые детали — такие, как электрические изгороди, красные амбары, старинные белые деревянные дома, пасущиеся коровы, такие, как длинные ряды вешал для сушки сена по краям долины. Трактора, комбайны, навозохранилища, коричневые болотные сапоги на крыльцах перед домами, тенистые деревья во дворах, лошади, подвальные лавки в жилых домах. Ребятишки в маленьких придорожных ларьках с написанными от руки вывесками, торгующие черешней или земляникой. Жизнь здесь отличалась от жизни у нас дома, здесь запросто можно было увидеть в поле сгорбленную старушку в цветастом платье и косынке, каких не носили в наших краях, или бредущего по проселочной дороге сгорбленного старичка в синем комбинезоне и черной кепке. Но помимо обилия впечатлений, которые обрушивали на тебя эти края, и их непривычных названий — Тюсседал, Эспе, Ховланн, Сексе, Бёрве, Упедаль, Улленсванг, Лофтху и, самое мое любимое, Кинсарвик (вик — это залив, а что такое кинсар — кто его знает?), помимо яркости красок и несчетного множества непохожих деталей, над этими поселками витало ощущение пустынности — не над людьми и их деятельностью, но над пространством, в котором они перемещались, оно казалось для них словно бы слишком большим; возможно, все объяснялось мощным потоком солнечного света, или огромностью синего небосвода, или чередой вздымающихся вокруг гор, — а возможно, тем, что мимо всего этого мы просто проезжали, нигде не останавливаясь, кроме одного раза у автобусной остановки, возле которой Ингве выскочил, когда его чуть не стошнило в машине; может быть, все дело было в том, что мы тут никого не знали и никак не были связаны с тем, что видели вокруг. Поскольку, когда мы наконец приехали в Кинсарвик и вышли из машины, которую папа поставил в очередь на пристани, ощущение пустынности исчезло; все, напротив, казалось приветливым и уютным: из машин неслись звуки радио, хлопали открываемые и закрываемые дверцы, люди выходили размяться, прохаживались взад и вперед, дети осторожно гоняли мяч рядом с машинами или, как мы с Ингве, отправлялись к киоску в конце пристани посмотреть, не найдется ли там, на что потратить выданные на каникулы карманные деньги.

— Мороженого?

— А то!

Ингве купил мороженое корзиночку, я — стаканчик с торчащей из него маленькой лопаточкой, держа их в руках, мы степенно пошли по пристани и, усевшись на краю, стали смотреть на воду и водоросли, облепившие скалы мокрыми, жирными комьями. Вдалеке показался приближающийся паром. Пахло соленой водой, водорослями, травой и выхлопными газами, в лицо жарко било солнце.

— Ну, как ты? Еще тошнит? — спросил я.

Он мотнул головой.

— Жаль, мы забыли мяч, — сказал он. — Но там, в Вогене, может, найдется какой-нибудь.

Он произнес «Войен» — в точности как папин отец.

— Да, — сказал я, щурясь на солнце. — Думаешь, мы на этом поедем?

— Не знаю. Хорошо бы.

Я поболтал ногами. Зачерпнул лопаточкой большой кусок мороженого и сунул в рот. Он был такой большущий и до того холодный, что пришлось долго перекатывать его языком, чтобы не заморозить весь рот. Занятый этим, я обернулся на наш автомобиль. Папа сидел с открытой дверцей и курил, выставив одну ногу наружу. На его очках блестело солнце. Мама стояла рядом, пристроив корзинку с черешней на крыше, и время от времени брала из нее по ягодке.

— Что будем делать завтра? — спросил я.

— Я-то точно буду завтра с дедушкой на скотном дворе. Он сказал, что обучит меня всему, что надо, чтобы я мог его потом подменять.

— Как думаешь, там уже можно купаться?

— Ты что! — сказал он. — Вода во фьорде такая же холодная, как, помнишь, в горном озере.

— И почему это так, а?

— Так это же север!

В некоторых машинах начали заводить моторы. Видно было, как далеко впереди раскрылись кормовые ворота парома. Ингве встал и пошел к машине. Я торопливо доел мороженое и последовал за ним.

После переправы на пароме, доставившем нас в Кванндал, следующим значительным этапом нашего путешествия был подъем на гору Викафьелль. Узкий серпантин вился по склону туда-сюда, туда-сюда, местами с таким крутым уклоном, что казалось, мы вот-вот опрокинемся.

— Многие туристы попадают тут впросак, — сказал папа, когда мы ехали вверх и я трясся на заднем сиденье, глядя на открывающуюся снизу пропасть. — Потому что едут на тормозах. А это смертельно опасно.

— А мы на чем едем? — спросил я.

— Мы на передаче.