— Свидетелей? — ахнула мама. — Да ведь они оба на фронте, Осадский и Йожо Мацух. Как же он их приведет? Побойтесь бога! Такое даже сатане на ум не придет! — Она дрожмя дрожала от гнева. — Даже сатана, староста, до такого не додумается. Разве это люди? Только, — она сделала несколько шагов и остановилась, — только я не советую никому из выборных встретиться с Осадским или Мацухом. А ну как вернутся они с войны… Вы ведь знаете, староста, какие это упрямые головы, тем более теперь, когда мир перевернулся.
У старосты на лбу, словно веревка, набрякла красная жила. Так и не обув второго башмака, он беспокойно завертелся, словно что-то искал. Ясное дело: кому охота лезть в петлю. Мужики возвращаются с винтовками, а что если Осадский и Мацух… Он прикрыл ястребиные глаза, пытаясь успокоиться.
— Ты права, — разом сказали староста и старостиха.
— Так, значит, дом остается за Матей? — Маме хочется знать наверняка.
— Надо потолковать с выборными. Может, примут другое решение, — пожал он плечами. — На всякую болезнь лекарство найдется. Что поделаешь, надо помнить, что и от малой искры сыр-бор загорается.
— Я всегда тебе говорила, — старостиха подлила масла в огонь, — не угадаешь, где упадешь, где встанешь. А за Матько-то домик оставьте.
Пришло время косить луга у лесных опушек.
Мы весело бегали под елками, обрывали листочки заячьей капусты, собирали землянику, рыжики и белые.
Лес гудел, как орга́н, а то как река у мельницы возле нижней плотины.
— Это, наверное, деревья разговаривают между собой, — сказала я братику. — Вон то, посмотри, как похоже на нашего дедушку с верхнего конца.
И вправду, дерево было огромное, стройное и гордо стояло среди остальных, как смелый охотник в засаде.
Братик смотрел на меня широко открытыми глазами. Ему тоже казалось, что деревья разговаривают. Он прислушивался затаив дыхание и, высоко подняв пальчик, делал нам знаки, чтобы мы помолчали, пока не разгадаем, о чем шумят деревья.
Но по лесу неслась только бесконечная, протяжная песня, которая особенно сильно звучала в просеках. Это была песня без слов, и мы напрасно прислушивались. Но все-таки мы верили, что лес разговаривает. Мы знали из сказок, что не каждому дано понять язык деревьев, птиц, рек и лесного зверья. Это умели только особые люди, избранные, как нам говорили взрослые.
Братика занимало, кто же эти особые люди.
— Ну, — размышляю я, — это хорошие люди. Я тоже хочу быть хорошей, чтобы понимать, о чем шумит лес и поют птицы.
— И я хочу, — присоединяется он. — А как это сделать?
— Будем помогать маме и никого не будем обижать, — сказала я.
Радостные, мы принялись с еще бо́льшим старанием собирать землянику.
— Выходит, и на червячка нельзя наступить? — спросил он.
— Ни на червячка, ни на цветок.
И мы осторожно ступали, чтобы не мять понапрасну траву.
На луговине мама с Беткой ворошили скошенную траву. От травы шел пар, солнышко пригревало выпавшую за ночь росу. Сначала они ворошили траву у вырубки, куда упали первые лучи. На склоне у ручья трава до сих пор лежала в тени верб.
Мы слышали, как мама сказала:
— Только бы погода была, чтобы сено просохло.
— Не бойтесь, — уверяла ее Бетка. — К вечеру сено будет только похрустывать.
С соседнего луга прокричала тетка Осадская:
— Погодка будет на славу!
Тетка Липничаниха присоединилась с другой стороны:
— Пусть нам хоть солнышко помогает, коли другой помощи нет.
Неподалеку от ложбины сушили сено Ондруши. Они приехали на телеге, чтобы сразу же погрузить просохшее сено и свезти на сеновал. Им нечего было бояться, что оно сгниет от дождя в копнах. Так-то, конечно, можно хозяйствовать, когда лошади и мужские руки в доме. А вот таким, как Осадская, тетка Липничаниха и наша мама, приходилось туго.
В Ущелье был Ливоров сенокос. Сено они давно уже высушили: ведь им помогали люди, батрачившие у них за муку и картошку. Дела у Ливоров шли как нельзя лучше. Свозили сено они целую ночь. А теперь последние стога укладывали на телеги, в которые были впряжены лошади и волы. Скоро примутся и за хлеб. Ливора в воскресенье обходил поля, все высматривал, откуда начинать надо.
— Не жизнь у нас, а мученье, — говорили меж собой женщины и надсаживались еще пуще, чтобы успеть побольше сделать за день.
— Да уж лучше, пожалуй, работать, чем переливать из пустого в порожнее, — заметила Бетка, одетая в голубое, сильно накрахмаленное, набивное платье, шелестевшее при каждом движении, как пересохшее сено.
Тетка Осадская не могла вдосталь на нее наглядеться. Теперь хоть она доставляла ей радость, раз Милану пришлось уйти на войну.
И сейчас она, опершись о грабли, позвала Бетку:
— Ты шелестишь, словно шелками.
— Какие там шелка, — улыбнулась мама, — это я второпях крахмалу лишку подсыпала. Но зато чистое.
Наша мама всегда одевала нас опрятно, даже если это и была старенькая одежда. Чистоту она поддерживала и в доме. Мама любила порядок. Люди порой и осуждали ее за это, так как сами не придавали этому такого значения, особенно в ту лихую годину. Но маме было приятно, что ее дети ходят чисто одетыми. Ее огорчала не столько латка на платье, сколько неряшество.
